Рыжий и Оска.
Aug. 9th, 2007 03:37 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
marta_ketroПо бледно-голубым обоям ползла маленькая оса, совсем ещё оска такая. Будь я дома, закричала бы «Дима, убери её» и сбежала в соседнюю комнату, потому что до судорог боюсь насекомых вообще и ос в частности. (Как человек с воображением, живо представляю мерзкую щекотку от тоненьких лапок, внезапный укус, анафилактический шок, удушье и ужасную смерть.) Но в Крыму их слишком много, невозможно всё время шарахаться и визжать, устаёшь быстро. Поэтому я просто лежала, не шевелясь, и наблюдала, как она ползает по голубому полю, по белому тиснению, по коричневому пятну, через дырку от гвоздя.
Рядом со мной лежала Вика. Точнее, не совсем рядом, а на другом краю большой кровати, а поскольку девочки мы обе худенькие, между нами вполне мог поместиться ещё кто-то, тоже не слишком толстый, например, длинный тощий парень какой-нибудь.
Лежали мы безо всякой эротики, поверх покрывала, одетые – я в зелёном домашнем платье, а она в бриджах и в маечке (штаны бежевые, майка жёлтая, если это имеет какое-то значение). Мы просто валялись, я на животе, она на спине, и разговаривали. Дима утром уехал в Севастополь, и мне не хотелось идти на пляж одной, а у Вики закончился учебный год, и дел никаких не было. Она - наша квартирная хозяйка (а так вообще учительница младших классов).
Вика подобрала нас в кафе: мы только приехали в Балаклаву и решили пообедать, прежде чем искать жильё, и торговка с рынка, который прям рядом там, сказала, что есть одна женщина, она квартирантов берёт. В середине мая город был полупустым, но нам не хотелось шевелиться, мы решили взять первое, что предложат, и сказали «ну, давайте вашу женщину». Думали, придёт тётка средних лет, а тут смотрим – девушка. Маленькая, подвижная, и весёлая, как белка. Если бы я сомневалась в своём муже, ни за что не пошла бы к ней, но я не сомневалась. А в остальном, я подумала, что у неё должен быть ухоженный пряничный домик, чистенькие комнаты с белыми занавесками и лёгкий нрав. Ну что ещё надо от квартирной хозяйки?
Дом и правда оказался хорошеньким, но только снаружи, а внутри было грязно, ни одна дверь не запиралась, сантехника не работала, а окна как будто пару лет не мыты. Но мы уже влезли на горку со всеми вещами, спускаться и снова искать сил не осталось. И мы поселились у Вики.
Она оказалась девочкой за тридцать, с двумя детьми, разведённая. Мгновенно рассказала нам «всю свою жизнь», не требуя никакой информации взамен. Ничего в ней особенного не было, кроме одного – кажется, она боялась темноты, потому что спала при включённом ночнике и никогда не гасила свет в ванной. Никогда, круглые сутки. А так вполне нормальная, именно поэтому я сейчас лежала с ней на одной кровати и лениво рассказывала:
- А вчера мы гуляли по набережной, музыкантов видели. Один мальчик такой рыжий-рыжий… Вообще, лучшим в них оказалось именно то, что он такой рыжий - пели паршиво, но за показ мальчика денег заслужили.
- Ой, у меня был один рыжий, тоже музыкант – на гитаре играл и пел…
И вот она, Вика, переворачивается на бок, ко мне лицом, укладывает голову на сгиб руки и начинает рассказывать. Я не буду воспроизводить её быструю речь, её южно-русские словечки, описывать её вздрагивающие каштановые волосы, её мелкие жесты свободной правой рукой. Просто своими словами:
Он был худой и рыжий, как большая собака, которая отряхивается и фыркает, когда вылезает из воды, и солёные капли стекают с её длинной шерсти. Вот так и он тряс головой на пляже, когда она его впервые увидела – нырнул, вынырнул, покрутил головой и встретился с ней взглядом. Не белокожий совсем, хотя волосы медные. Густые, жёсткие. Тронешь - пальцы запутаешь и не сразу вытащишь. Она запутала в них пальцы очень быстро, сразу, в первую ночь, потому что такие парни на дороге не валяются, как тогда показалось. Но на самом деле такие парни именно что валялись – на дороге, на пляже, на диване, в тенёчке, на камешке – где устанут, там и свалятся. А она присаживалась рядом и клала его голову к себе на колени, гладила по груди, касалась пальцами загорелой кожи, нащупывала рёбра под ней и думала «надо же, тощий да ленивый, а ебаться заводной. слаааадкий». Рыжий летом в Крыму зарабатывал, играя на улице, а как он добывал деньги в другое время, Вика не знала. Смутное про «возил, продавал, дела всякие» она от него услышала и перестала спрашивать – потому что лучшим в нём были не его деньги, а вот эти длинные патлы, и низкий глубокий голос (и откуда, где он в этих мощах прячется?), ну и то, что слааадкий. Мёд его волос, мёд его голоса, мёд его тела – Вика, как голодная оса, всё кружила и не могла наесться. Лето кончалось, пора было возвращаться домой, а она всё бродила за ним по прибрежным городкам, и смотрела, и слушала. Отощала тогда тоже, потому что денег, заработанных за год в ларьке (в школе тогда не платили, она в Харькове торговала… ну да про другое разговор сейчас), в обрез осталось, и не до еды ей было вовсе – не до той еды, что купить можно. На дорогих приморских базарчиках она под вечер собирала ништяки – подгнивающие персики, поплывшие за день помидоры, лежалые синенькие – за копейки или так отдавали. Ночью на пляже тушили овощи на костре, ели в темноте, запивали тёплым портвейном, на который за день набросали денег «туристы» – добрые толстые тупые отдыхающие. И Рыжий тогда снова пел под гитару (как будто днём не напелся), рвал низкий голос, хрипел, шептал, рычал непонятные слова - потому что исключительно по-английски, принцип у него такой был. Никакой «Машины времени» и даже «Чайфа» или там Летова, не говоря уже про блатняк. Сколько бабла на этом потеряли, не пересказать. Подойдёт человек с деньгами, попросит под Высоцкого, а Рыжий ни в какую. Один раз подрался даже, когда сильно настаивали, а он объяснять начал, почему лажу всякую не поёт. Это «централ» – лажа? Ах ты сука… Ну и понеслось. Но Вика одному мужику морду полезла царапать, а когда отпихнул, так завизжала, что их от греха подальше в покое оставили. С ними ещё парни и девчонки были, но никто больше не полез, одна Вика. А ночью Рыжий сказал «Злая ты, как оска, и ни хуя не боишься»…
- А потом?
- А что потом... А потом зарезали его.
Не за песни, а за пять гривен и часы. Ночью, когда на пляже спали, подрезали верёвки, палатка завалилась, нас ногами замесили, а когда он вылез, ножом ударили. Это на Форосе было, там рядом народ стоял, услышали, прибежали, да поздно. Скорую вызвали, пока приехала, уже всё.
- А тебе, тебе ничего не сделали?
- Меня тоже пырнули, - она задирает майку и показывает маленький аккуратный шрам на правом боку, - но не сильно. Да мне и больно не было, страшно только очень. И сначала, когда в темноте на нас палатка обрушилась. И потом. Когда его голова у меня на коленях лежала и рыжие его патлы в моей крови купались.
Пока после операции валялась, его родители приехали, тело забрали. А я, ты знаешь, даже имени его не знаю – вот веришь, Рыжий и Рыжий.
- Верю.
- У меня от него только запись осталась, щас найду тебе.
Она нашарила в тумбочке кассету, но ей пришлось таки встать, потому что допотопная магнитола стояла в другом конце комнаты.
- Ну а ты потом чё?
- А ничё, через год замуж вышла за своего мудака, ещё через год Толика родила, через пять Машку, а в позапрошлом он, сука, с приезжей связался и уехал с ней в Донецк. Забыл, как я его тянула, пока работать не начал. Теперь вот квартиру продавать будем. Придушила бы гада. Тебе там никому не надо, кстати, квартиру в Балаклаве? 130 тысяч её оценили, баксами.
- Я спрошу.
- Ну спроси. Ладно, слушай. Вот он какой был, Рыжий.
Низкий невозможный голос запел. Take me home уou silly boy рut your arms around me…
Входная дверь хлопнула:
- Маам, чё поесть есть? – Толик заглянул, повертел рыжей головой и убежал на кухню.
- Весь в отца, паразит. Печёнку я там сделала, щас разогрею!
Я слушала, как Том Вейтс хрипит с осыпающейся кассеты, вспоминала аккуратный шрам от аппендицита и улыбалась. Вот зараза же, разве можно так врать про живого человека? Злая ты, Оска, и ни хуя не боишься.
Кроме темноты.
Рядом со мной лежала Вика. Точнее, не совсем рядом, а на другом краю большой кровати, а поскольку девочки мы обе худенькие, между нами вполне мог поместиться ещё кто-то, тоже не слишком толстый, например, длинный тощий парень какой-нибудь.
Лежали мы безо всякой эротики, поверх покрывала, одетые – я в зелёном домашнем платье, а она в бриджах и в маечке (штаны бежевые, майка жёлтая, если это имеет какое-то значение). Мы просто валялись, я на животе, она на спине, и разговаривали. Дима утром уехал в Севастополь, и мне не хотелось идти на пляж одной, а у Вики закончился учебный год, и дел никаких не было. Она - наша квартирная хозяйка (а так вообще учительница младших классов).
Вика подобрала нас в кафе: мы только приехали в Балаклаву и решили пообедать, прежде чем искать жильё, и торговка с рынка, который прям рядом там, сказала, что есть одна женщина, она квартирантов берёт. В середине мая город был полупустым, но нам не хотелось шевелиться, мы решили взять первое, что предложат, и сказали «ну, давайте вашу женщину». Думали, придёт тётка средних лет, а тут смотрим – девушка. Маленькая, подвижная, и весёлая, как белка. Если бы я сомневалась в своём муже, ни за что не пошла бы к ней, но я не сомневалась. А в остальном, я подумала, что у неё должен быть ухоженный пряничный домик, чистенькие комнаты с белыми занавесками и лёгкий нрав. Ну что ещё надо от квартирной хозяйки?
Дом и правда оказался хорошеньким, но только снаружи, а внутри было грязно, ни одна дверь не запиралась, сантехника не работала, а окна как будто пару лет не мыты. Но мы уже влезли на горку со всеми вещами, спускаться и снова искать сил не осталось. И мы поселились у Вики.
Она оказалась девочкой за тридцать, с двумя детьми, разведённая. Мгновенно рассказала нам «всю свою жизнь», не требуя никакой информации взамен. Ничего в ней особенного не было, кроме одного – кажется, она боялась темноты, потому что спала при включённом ночнике и никогда не гасила свет в ванной. Никогда, круглые сутки. А так вполне нормальная, именно поэтому я сейчас лежала с ней на одной кровати и лениво рассказывала:
- А вчера мы гуляли по набережной, музыкантов видели. Один мальчик такой рыжий-рыжий… Вообще, лучшим в них оказалось именно то, что он такой рыжий - пели паршиво, но за показ мальчика денег заслужили.
- Ой, у меня был один рыжий, тоже музыкант – на гитаре играл и пел…
И вот она, Вика, переворачивается на бок, ко мне лицом, укладывает голову на сгиб руки и начинает рассказывать. Я не буду воспроизводить её быструю речь, её южно-русские словечки, описывать её вздрагивающие каштановые волосы, её мелкие жесты свободной правой рукой. Просто своими словами:
Он был худой и рыжий, как большая собака, которая отряхивается и фыркает, когда вылезает из воды, и солёные капли стекают с её длинной шерсти. Вот так и он тряс головой на пляже, когда она его впервые увидела – нырнул, вынырнул, покрутил головой и встретился с ней взглядом. Не белокожий совсем, хотя волосы медные. Густые, жёсткие. Тронешь - пальцы запутаешь и не сразу вытащишь. Она запутала в них пальцы очень быстро, сразу, в первую ночь, потому что такие парни на дороге не валяются, как тогда показалось. Но на самом деле такие парни именно что валялись – на дороге, на пляже, на диване, в тенёчке, на камешке – где устанут, там и свалятся. А она присаживалась рядом и клала его голову к себе на колени, гладила по груди, касалась пальцами загорелой кожи, нащупывала рёбра под ней и думала «надо же, тощий да ленивый, а ебаться заводной. слаааадкий». Рыжий летом в Крыму зарабатывал, играя на улице, а как он добывал деньги в другое время, Вика не знала. Смутное про «возил, продавал, дела всякие» она от него услышала и перестала спрашивать – потому что лучшим в нём были не его деньги, а вот эти длинные патлы, и низкий глубокий голос (и откуда, где он в этих мощах прячется?), ну и то, что слааадкий. Мёд его волос, мёд его голоса, мёд его тела – Вика, как голодная оса, всё кружила и не могла наесться. Лето кончалось, пора было возвращаться домой, а она всё бродила за ним по прибрежным городкам, и смотрела, и слушала. Отощала тогда тоже, потому что денег, заработанных за год в ларьке (в школе тогда не платили, она в Харькове торговала… ну да про другое разговор сейчас), в обрез осталось, и не до еды ей было вовсе – не до той еды, что купить можно. На дорогих приморских базарчиках она под вечер собирала ништяки – подгнивающие персики, поплывшие за день помидоры, лежалые синенькие – за копейки или так отдавали. Ночью на пляже тушили овощи на костре, ели в темноте, запивали тёплым портвейном, на который за день набросали денег «туристы» – добрые толстые тупые отдыхающие. И Рыжий тогда снова пел под гитару (как будто днём не напелся), рвал низкий голос, хрипел, шептал, рычал непонятные слова - потому что исключительно по-английски, принцип у него такой был. Никакой «Машины времени» и даже «Чайфа» или там Летова, не говоря уже про блатняк. Сколько бабла на этом потеряли, не пересказать. Подойдёт человек с деньгами, попросит под Высоцкого, а Рыжий ни в какую. Один раз подрался даже, когда сильно настаивали, а он объяснять начал, почему лажу всякую не поёт. Это «централ» – лажа? Ах ты сука… Ну и понеслось. Но Вика одному мужику морду полезла царапать, а когда отпихнул, так завизжала, что их от греха подальше в покое оставили. С ними ещё парни и девчонки были, но никто больше не полез, одна Вика. А ночью Рыжий сказал «Злая ты, как оска, и ни хуя не боишься»…
- А потом?
- А что потом... А потом зарезали его.
Не за песни, а за пять гривен и часы. Ночью, когда на пляже спали, подрезали верёвки, палатка завалилась, нас ногами замесили, а когда он вылез, ножом ударили. Это на Форосе было, там рядом народ стоял, услышали, прибежали, да поздно. Скорую вызвали, пока приехала, уже всё.
- А тебе, тебе ничего не сделали?
- Меня тоже пырнули, - она задирает майку и показывает маленький аккуратный шрам на правом боку, - но не сильно. Да мне и больно не было, страшно только очень. И сначала, когда в темноте на нас палатка обрушилась. И потом. Когда его голова у меня на коленях лежала и рыжие его патлы в моей крови купались.
Пока после операции валялась, его родители приехали, тело забрали. А я, ты знаешь, даже имени его не знаю – вот веришь, Рыжий и Рыжий.
- Верю.
- У меня от него только запись осталась, щас найду тебе.
Она нашарила в тумбочке кассету, но ей пришлось таки встать, потому что допотопная магнитола стояла в другом конце комнаты.
- Ну а ты потом чё?
- А ничё, через год замуж вышла за своего мудака, ещё через год Толика родила, через пять Машку, а в позапрошлом он, сука, с приезжей связался и уехал с ней в Донецк. Забыл, как я его тянула, пока работать не начал. Теперь вот квартиру продавать будем. Придушила бы гада. Тебе там никому не надо, кстати, квартиру в Балаклаве? 130 тысяч её оценили, баксами.
- Я спрошу.
- Ну спроси. Ладно, слушай. Вот он какой был, Рыжий.
Низкий невозможный голос запел. Take me home уou silly boy рut your arms around me…
Входная дверь хлопнула:
- Маам, чё поесть есть? – Толик заглянул, повертел рыжей головой и убежал на кухню.
- Весь в отца, паразит. Печёнку я там сделала, щас разогрею!
Я слушала, как Том Вейтс хрипит с осыпающейся кассеты, вспоминала аккуратный шрам от аппендицита и улыбалась. Вот зараза же, разве можно так врать про живого человека? Злая ты, Оска, и ни хуя не боишься.
Кроме темноты.
