marta_ketro | Вечный зов

Приезжаю к родителям, а они вторые сутки, с перерывами на короткий беспокойный сон, смотрят «Вечный зов». Я уселась на покойный плюшевый диванчик и тоже давай глядеть.
На экране усатый мужик тискал в редком кустарнике крестьянку – крупным планом дали её томное лицо с небольшими глазами и хорошим таким ртом.
- Шалава, - констатировала мама. - Федька гад, Анфиска шалава, - уточнила она диспозицию.
Мужик тем временем положил большую руку на затылок женщины, под узел накладных русых волос.
«Сосать?» - предположила я, но он просто прижал её голову к себе.
«Сейчас грим размажет, придётся поправлять» - со времён краткой работы в кино я внимательна насчёт «гримкостюма», как выражался наш режик.
- Страсть у них, - пояснила мама, - ох, страсти проклятущие, похоть козлиная.
«И у меня такой был…» - я загрустила и попыталась вспомнить имя какого-нибудь Федьки, мне всегда нравились женатые и вся эта тоскливая сладость экстрабрачной любви. Но последний страховой случай наступил так давно, что я затруднилась. Точнее, за последним я замужем, а это несчитово.
- Подлая, подлая. У самой муж, Кирьян, а она по кустам обжимается. А у этого жена, Анна, красавица такая, хорошая лапушка.
Позже нам действительно показали противного Кирьяна – нет, ну я понимаю его бабу, тот лучше, - и Анну, с готовностью взрыднувшую при комическом упрёке «не девкой взял!».
- Честная она, - поручилась мама.
После чего я отправилась спать – всё это было явно выше моих слабых сил. То есть уезжаешь в провинцию, рассчитывая отдохнуть от френдленты, а тут тебе Орден Пиздострадальцев по телеку транслируют. К тому же выяснилось, что интернеты добрались до замкадья, мои соседи завели незапароленный вайфай, и я предпочла таращиться в телефон – всяко безопасней, потому что мои мысленные ремарки к просмотренному не дай бог озвучить при родителях. Правда, соседи оказались дики настолько, что легли спать в половине первого и отключили роутер (вы способны себе такое представить?), но я от пережитого шока немедленно уснула и проспала часов двенадцать.

Утром застала фигурантов порядком постаревшими. Анна как раз окатывала Федьку презрением и обещала бросить.
- Доигрался, - удовлетворенно сказал папа. Как человек, беспорочно женатый лет сто, он имел право злорадствовать.
Анфиса не отстала, и отчего-то внезапно сделалась верна отсутствующему мужу. Тут мы с мамой были единогласны:
- Опомнилась!
- Ему, Кирьяну, на войне ноги отрежут, - наспойлила мама, – а она его найдёт и заберёт.
Тем временем Анна произнесла прекрасное: «никого ты не любил, Фёдор, - ни сына, ни отца, ни власть нашу Советскую!»
«Ёба, девка, что за каша у тебя в голове!»
Но мама была на её стороне:
- Всю жизнь ей изломал, гад.
«Чиво?! Нет, блин, пойду чаю выпью от греха». Я как-то внезапно и неадекватно разъярилась – сначала такая изломает свою жизнь об кого-нибудь, а потом его же и ненавидит. А уйти? И не говорите мне о «временах», мамо, – тогда царя свергли и мир нафиг перевернули, и ничего, а мужика бросить, значит, было слишком революционно. Собственно, и Анфиса с Федькой чего тупили? Любовь у них, ха. Что за нравы, что за неуважение к собственной судьбе – в тридцатник они хронически несчастны и уверены, что жизнь кончена, а в сорок она у них реально кончается, там уже дети взрослые и самим жить неприлично. И, главное, всё равно же ушла, но попозже, чтобы наверняка остаться с гарантией хронического горя.
Насколько же счастливей связи современных взрослых, которые я наблюдаю там и сям. Флиртуют, путешествуют вместе в европы, тайком милуются в самолётах, проводят ночи в отелях и поездах, закусывая губы только для того, чтобы не будить пассажиров соседнего СВ, – а вовсе не от страданий.
Неееет, никогда больше ни одна сука не втянет меня в безнадёгу. Я не буду жить в несчастливом браке и не буду вступать в несчастливые связи, не для того меня мама такую красивую рожала.

Начала собираться домой, родители приглушили телевизор, дали мне с собой н\з: красной икры и шоколадок, две алёнки, бабаевскую и вдохновенье, - и попытались подарить что-нибудь существенное:
- А вот энциклопедию нам в нагрузку к «АиФ» дали, хочешь? Это первый том, можем подписаться на остальные, - предложил папа.
- Не, спасибо.
- Ну да, - брезгливо сказала мама, - зачем. Там факты искажают, и вообще, всё это есть в интернете.
Я как раз рассматривала фоточки к статье «Адыгея», и чуть не прищемила палец, резко захлопнув книжку.
«Мамо, вы что, зачем вам знать этих слов? В интернетах погано, не думайте о них христа ради»
А мама меж тем вынесла из детской, где я провела ночь, яично-кремовый свёрток:
- Деточка, тут шарфик твой старый, возьмёшь или выбросить, а то моль сожрёт.
- Моль не ест чистейшую синтетику.
- Наша – будет, - с животноводческой гордостью сказала мама, - а я его в леноре постирала.
Шарфик, в самом деле, пах тошной сладостью, но я отчего-то взяла его и не смогла выпустить из рук. В девяностые такие носили и рыночные торговки, и красивые, но бедные девочки, – и тёпленько, и нарядно.
Надевала его давным-давно, убегая на свидания к кому-то любимому и чужому, и через химическую отдушку, я знала, должен пробиваться запах моей тоски, потому что сколько я в нём мёрзла и плакала, так он уже меченый, как туринская плащаница. Если собрать все ветры нелюбви, которые сквозь него продували меня до костей, хватит на маленький смерч, способный снести этот город.
Нет. Больше никогда и никто. А шарфик возьму, чтобы запомнить.

На улице как гадко, господи, вот отчего у них всегда так – в Москве мне достаточно трикотажного платья, тонких колготок и условного дизайнерского пальтеца на лебяжьем пуху, а отъедешь на час, и уже надо ушанку, лисью шубу и штаны с начёсом. Здесь всегда ветер, господи, нигде мне не было так отчаянно холодно. И почему тут всегда снега по ноздри, куда они дели своего лужкова, и что станет с моими сапогами? Хорошо, мама заставила надеть носки. Не хочу больше мёрзнуть никогда.
Автобус привёз меня на вокзал, и оказалось, что до электрички сорок минут. На перроне весело материлась какая-то женщина, мужчины были нетрезвы и молчаливы, тонконогая девочка обречённо опускала капюшон на глаза, бабки спокойно пристраивались под железнодорожным мостом, хоронясь, чтобы не просквозило.
Я чувствовала, как холод трогает меня за рёбра, пахнет горьким дымом, как ничего не изменилось за столько лет, и вся безнадёжность, которую я заклинала с ненавистью и решимостью, прорывает меловые круги, тушит свечки в вершинах пентаграмм, ищет меня глазами. Я покорно села на ледяную скамейку, спиной к ветру, натянула перчатки, достала из пакета тоскливый бабий шарф, обмоталась им поверх пальто, поплотней, – и стала ждать