marta_ketro | Страшилка.

Мохитос уехал на две ночи, обеспечив мою лояльность самым вероломным образом – оставил полный холодильник еды. Лучше бы он приковал меня к батарее, честное слово, тогда бы я могла выстукать по трубе спасателя и позволить себе всякое прямо в наручниках. Но три торта, несколько видов мяса и сыра, два сорта мороженого и консерва без числа держат крепче железа. И до блуда ли, если я занята исключительно пищеварением. И ещё он купил матрас и одеяло – такие, что мы с кошками отказываемся покидать постель, разве только с голоду и по нужде. Всё это меня беспокоит, поэтому вчера вечером я, будучи в прекрасном настроении, написала страшилку про одеяло. Выкладывать не хотела, потому что тут всё равно никого нет, но счётчик ЛЖ+ показал пицот писят посещений за сегодня. И ещё кто-то один, в ночь с первого на второе, открыл триста с лишним страниц в моём жж, с самой первой записи. И вот я думаю: у всех нормальных праздник, а он(а) сидит и читает историю чужого человека, тратит чудесное время своей единственной жизни на меня. Ну надо же. Плюётся или одобряет, уж не знаю, но эту угрюмую сказочку я выкладываю ради одного ночного читателя.

Легенды города Э.
Одеяло.

Одному мальчику родители купили одеяло
Зима в том году была ранней и холодной, и шестилетний Коля стал мёрзнуть под своим коротковатым детским одеялом, которое исправно служило ему уже три года – с тех пор, как мальчика переселили с младенческой решетчатой кровати на почти взрослую кушетку. Родители решили купить ему новое, большое, а старое отдать четырёхлетней Зое, которая тоже, кстати, почти переросла свою постель. В доме росли не только дети, но и вещи их постепенно увеличивались – обувь, куртки, мебель постепенно принимали взрослые, «человеческие» размеры, и была особенная радость в том, чтобы с некоторым опережением купить маленькому мальчику большое одеяло – и думать, что совсем скоро он вытянется и станет ему соответствовать.
И однажды папа принёс из магазина небольшой упругий свёрток. Мама сделала такое лицо, как будто собралась поцеловать себя в щёку – наморщила губы и сдвинула их куда-то вбок. Это она подумала, что папа опять купил какую-то ерунду. Но когда одеяло вытряхнули из пакета, оно развернулось и волшебным образом увеличилось втрое (даже кошка испугалась), и засияло изнутри особенным белым светом. «Суперсовременный наполнитель», гордо сказал папа. И мама не выдержала, улыбнулась и полезла в шкаф за новым нарядным пододеяльником.
Ночью Коля забрался в свежую прохладную постель и удивился, как по-другому было под новым одеялом. Оно будто не касалось тела, а лежало над ним, как тёмный дом, и дом этот постепенно теплел, разогревался и становился жарким. Коля вспотел, попытался откинуть край, но руки уже ослабели, налились ватной немощью, и мальчик заснул.

Через три дня случилась беда с Муркой. Она давным-давно повадилась спать в ногах у Коли, поэтому утром он первым заметил, что с кошкой что-то не так. Шерсть клочьями висела на пододеяльнике, а Мурка едва шевелилась, слабо мурлыкала и казалась совсем старенькой, хотя ей было всего девять лет – не молодость уже, но вполне ещё бодрая кошачья зрелость. Мама отвезла её к врачу, а вернулась с пустыми руками, объяснив детям, что Мурку отправили к бабушке в деревню, пить козье молоко и ловить толстых серых мышек.

А на следующее утро мальчик заболел
Дни становились слишком короткими, бессолнечными, и просыпаться, вылезать из облачной мягкой постели не хотелось. Мальчик полюбил спать, и спал всё дольше и дольше – сначала по 10 часов, потом по двенадцать.
С каждым днём Коля худел и бледнел, и Зоя с удивлением наблюдала, как её шумный весёлый братик превращается в тихого белого человечка, вяло слоняющегося по дому. Приходили доктора – выписывали таблетки, кололи в тощую попу больные уколы, от которых в воздухе появлялся такой же вкусный запах, как из праздничных рюмок. Но Коля всё не выздоравливал, наоборот, скоро совсем перестал вставать, и в декабре его увезли в больницу. А через несколько дней Зою отправили к тёте Кате, встречать Новый год – одну, потому что мама с папой повезли Колю в деревню к бабушке. Молоко пить, подумала Зоя.

А потом мама забрала одеяло себе
Мама бродила по пустому дому, ища безопасный угол, в котором тихо и бездумно можно пересидеть самые страшные дни. (За шесть лет материнства, она привыкла, что её собственное нежное имя – Даша, произносят в семье всё реже и реже. Чаще всего о ней говорят «мама» - «иди к маме», «позови маму», и даже муж при детях спрашивает: «мама, а где у нас…», и тогда она для симметрии называет его папа-саша).
Покой она нашла в самом неожиданном месте. С того дня не могла заходить в детскую, но как-то раз пересилила себя, заглянула и вдруг упала в разобранную Колину постель. Она до смерти боялась, что на подушке остался запах, который пробьётся через блокаду ксанакса, и разорвёт в куски все её бесполезные внутренности (а может оно и к лучшему, если разорвёт). Но запаха не осталось, вообще никакого. Укрылась с головой, стало тепло. Впервые за неделю ноги и руки согрелись, через некоторое время на коже выступил жаркий пот, но по сравнению с неизбывным холодом последнего времени, это было хорошо и приятно. Показалось, что кто-то лёгкий и горячий обнимает её.
Проснулась среди ночи, от неуместного сновидения, безликого, но определённого, и пошла в спальню. Но её несчастный муж спал, завернувшись в их общее тонкое одеяло так плотно, что она не смогла пристроиться рядом, и вернулась в детскую.
Утром лицо казалось рыхлым и отёчным, но сама она чувствовала, что, напротив, истончается и легчает. Лёжа в тёплой постели, думала, что как будто раскукливается, освобождается от боли, превращаясь в белую бабочку Дашу. Ещё немного, всего несколько дней, и можно будет вспорхнуть, а сейчас нужно только спать, набираться лёгкости.

Тогда папа отнёс одеяло на помойку
Тётя Катя сказала, что мама тоже уехала, и Зоя ещё немножко поживёт у них. Зое нравилось играть с тёть Катиной дочкой, поэтому она нечасто спрашивала, когда её заберут обратно.

В доме было полно народу, какие-то тётки командовали, двигали стол, приводили священника, который негромко пел и брызгал на стены святую воду. Вещи нужно выкинуть, примета плохая, говорили тётки, и папа-саша безропотно выносил к мусорке тюки с детской одеждой, постельным бельём, с мамиными платьями. Он старался не думать о том, что выносит. Просто старые тряпки. Поэтому было так жутко утром, когда увидел на краю бака знакомую зелёную пижаму, рядом бомжиху в Дашином любимом сером пальто, а поодаль в кустах – мужика, который спал, завернувшись в то новое одеяло. Почему-то именно этого не стерпел, подошёл, пнул ногой спящего, но тут же, сквозь пелену отчаянья и многодневной нетрезвости понял, что напрасно, не кого там больше пинать.

И тогда папа понял, что это одеяло их всех убило, схватило нож и стал резать его на куски. И тут из одеяла потекла кровь. Тогда папа взял его и повёз на завод, где варили сталь. Он нашёл самую большую печь и бросил туда одеяло. Оно загорелось и закричало человеческими голосами – как будто кричат мама, Коля и Мурка. Папа хотел прыгнуть к ним, но сталевары его схватили и не пустили. Так одеяло и сгорело.

Через несколько дней Зою отвезли к бабушке в деревню. Ни мамы, ни Коли, ни даже Мурки там не оказалось, но зато жила другая кошка, собака и две козы в тёплом хлеву; и там ещё был самовар, и белёная печка с дровами, и железные кровати с обычными ватными одеялами и мягкими подушками, из который иногда по ночам вылезали мелкие колючие пёрышки и кололи девочку в щёки.

ЗЫ. Этот текст продолжает тему, начатую (но не развитую) в «Красных трубах Электрограда», о городских легендах