О мерзких игрушках: липкий китайский мячик-«лизун», жвачка в волосах, руки выпачканы вареньем.

В самом начале я поклялась не осквернять жж рифмами и выступать исключительно как прозак, потому что про заек шутить уже неприлично. Но поэзия – та же добыча радия: побалуешься разок в 16 лет, а потом всю оставшуюся жизнь волосы лезут и дети кривые получаются. Поэтому изредка, буквально раз в полгода, я выкапываю ямку в ближайшем парчке и шепчу туда всякое. Чуть позже на этом месте вырастает тростник, который при каждом дуновении ветерка бормочет на весь окрестный интернет: «всякое, всякое, всякое…»
Начиналось чудесно.
На набережной я встретила удивительно правильный мост: основательный, очень горбатый, вымощенный белым кирпичом, с коваными перилами. Захотелось побежать домой за длинным сарафаном, клетчатой шапочкой и корзинкой. Желание было особенно сильным оттого, что создателю, видимо, страшно приспичило построить мост, и он сделал это, но в силу неких обстоятельств, объект вышел слишком маленьким и был установлен вдоль реки, а не поперёк, как это принято обычно. Вышла сказочная, бесполезная и очень серьёзная в своём стремлении «быть как настоящая» вещь.
Но позднее что-то переменилось в воздухе.
Жарко, липко и отвратительно. Не только пот, тело, но и всякие отношения отвратительны сегодня настолько, что хочется отчистить себя от тягостных связей, а язык - от устричных осклизлых слов.
Лизууун.
Отлипло. С чмоканьем отпал
от зеркала тяжёлый сгусток.
Шлепок об пол. Но кот устал
охотиться на шарик тусклый,
облепленный шерстинками.
Она
давно не помышляла об исходе,
её еда, её слова, её одежды
были здесь, а на свободе
бродили лишь стада надежд -
ничейных, запаршивевших.
Из сердца
желеобразная печаль,
как силикон, текла толчками.
Небрежный доктор накачал
ей грудь дрожащим. Волоча
свой хвост, противное ползло:
лизууун.
И так далее. Вот до чего сегодня был гнусный день.


ЗЫ. Я увидела, как череп вытягивает шею в кожистом воротничке и кусает нежные листья салата. Теперь некоторое время я не смогу заниматься сексом.
Что ползло, так то ещё пол зла, целое-то будет пострашнее.

О мерзких игрушках: липкий китайский мячик-«лизун», жвачка в волосах, руки выпачканы вареньем.

В самом начале я поклялась не осквернять жж рифмами и выступать исключительно как прозак, потому что про заек шутить уже неприлично. Но поэзия – та же добыча радия: побалуешься разок в 16 лет, а потом всю оставшуюся жизнь волосы лезут и дети кривые получаются. Поэтому изредка, буквально раз в полгода, я выкапываю ямку в ближайшем парчке и шепчу туда всякое. Чуть позже на этом месте вырастает тростник, который при каждом дуновении ветерка бормочет на весь окрестный интернет: «всякое, всякое, всякое…»
Начиналось чудесно.
На набережной я встретила удивительно правильный мост: основательный, очень горбатый, вымощенный белым кирпичом, с коваными перилами. Захотелось побежать домой за длинным сарафаном, клетчатой шапочкой и корзинкой. Желание было особенно сильным оттого, что создателю, видимо, страшно приспичило построить мост, и он сделал это, но в силу неких обстоятельств, объект вышел слишком маленьким и был установлен вдоль реки, а не поперёк, как это принято обычно. Вышла сказочная, бесполезная и очень серьёзная в своём стремлении «быть как настоящая» вещь.
Но позднее что-то переменилось в воздухе.
Жарко, липко и отвратительно. Не только пот, тело, но и всякие отношения отвратительны сегодня настолько, что хочется отчистить себя от тягостных связей, а язык - от устричных осклизлых слов.
Лизууун.
Отлипло. С чмоканьем отпал
от зеркала тяжёлый сгусток.
Шлепок об пол. Но кот устал
охотиться на шарик тусклый,
облепленный шерстинками.
Она
давно не помышляла об исходе,
её еда, её слова, её одежды
были здесь, а на свободе
бродили лишь стада надежд -
ничейных, запаршивевших.
Из сердца
желеобразная печаль,
как силикон, текла толчками.
Небрежный доктор накачал
ей грудь дрожащим. Волоча
свой хвост, противное ползло:
лизууун.
И так далее. Вот до чего сегодня был гнусный день.


ЗЫ. Я увидела, как череп вытягивает шею в кожистом воротничке и кусает нежные листья салата. Теперь некоторое время я не смогу заниматься сексом.
Что ползло, так то ещё пол зла, целое-то будет пострашнее.

медленные танцы

Сатур покидает меня, голова болит. Слышно, как кот копает линолеум на кухне, значит, нагадил под столом. Осторожно, стараясь не перелить боль из левого виска в затылок, поднимаюсь и крадусь на кухню – игнорировать нельзя, хотя бы в воспитательных целях. Кот оценивает меру моего гнева и медленно-медленно, исключительно из приличия, убегает в комнату и лезет под кровать, но ему настолько лень, что он засовывает туда только голову, и выставив, наружу попу и хвост, выжидает – стоит ли вообще беспокоиться, подойду ли я к нему. Я, всё так же медленно, приближаюсь, и он чуть ли не со вздохом прячется – ну, хорошо, давай мы оба сделаем вид, что ты злишься, а я боюсь. И всё это сопровождается тягучим, на 19 оборотов «гааамлееет, ты опяяяятть, ублюююдооок…», но тут боль всё-таки выплёскивается и мне остаётся только лечь и закрыть глаза.

медленные танцы

Сатур покидает меня, голова болит. Слышно, как кот копает линолеум на кухне, значит, нагадил под столом. Осторожно, стараясь не перелить боль из левого виска в затылок, поднимаюсь и крадусь на кухню – игнорировать нельзя, хотя бы в воспитательных целях. Кот оценивает меру моего гнева и медленно-медленно, исключительно из приличия, убегает в комнату и лезет под кровать, но ему настолько лень, что он засовывает туда только голову, и выставив, наружу попу и хвост, выжидает – стоит ли вообще беспокоиться, подойду ли я к нему. Я, всё так же медленно, приближаюсь, и он чуть ли не со вздохом прячется – ну, хорошо, давай мы оба сделаем вид, что ты злишься, а я боюсь. И всё это сопровождается тягучим, на 19 оборотов «гааамлееет, ты опяяяятть, ублюююдооок…», но тут боль всё-таки выплёскивается и мне остаётся только лечь и закрыть глаза.