Рай наступает в шабат, когда Тель Авив тих и пуст. Тёплые сумерки на чистых улицах превращают город в съёмочный павильон, под каждым фонарём идеальная композиция: мягкий свет, цветущий куст, скамейка, новый месяц колыбелькой. Иногда в картинку вписан человек, который весь - одиночество. Девчонка, подсвеченная телефоном, смотрит на экран и не улыбается. Или я со своим планшетом. Или юноша, который не спешит. Ещё несколько часов назад все едва успевали - к закрытию рынка, к началу субботы, к столу. А сейчас на улицах только те, кто уже везде опоздал - к свечам, к семье, к собственной жизни.
Раньше в эти часы я остро чувствовала свою бездомность, а сейчас вижу открытые двери, из которых вылились на улицы тепло и безопасность, мне теперь весь город - дом. Мой кабинет на площади Бялик, веранда моя на берегу, крыша надо мною - пальмы, а вместо свечей огни над водой.
Куда спешить, чего бояться, кого ждать, когда всё уже потеряно, остался только тоненький месяц чеширской улыбкой, суббота, мир.

Read more... )
Ходила слушать ДВ, сердце предсказуемо и с лёгкостью рассыпалось, как и прежде. Эта бабья готовность, что движет солнце и светила, - на кусочки, в блёстки, в пыль, - во мне оказалась сохранна. Казалось бы, зачем тебе, пухлощёкий хомяк, мартовский ветер внутри, когда снаружи и без того сквозняк. А вот! - гордый и бесстрашный, он ни то чтобы жаждет бури, но готов. Поэтому бежит с полными горстями осколков к морю и чувствует себя байроном - в плаще, в слезах и в лишнем весе. И всё, кроме веса, слетает с него там, на ветру, и снова он пухлощёкий пион, потерянный и беззащитный. (А лучше бы вес).

Только раньше бы я додумала так: казалось, счастлив, но чуть потревожат тебя, и внутри заболело - а значит, ошибался.
Теперь же я знаю важную штуку. Уверенность, что счастье равно отсутствию боли, это большая ошибка. Бог видит, как я ненавижу боль. Нет во мне ни капли поэтизации этой мерзости. Ни человек, ни зверь не должны страдать, любые уколы, вплоть до усыпления, хороши, лишь бы не терпеть.
Но иная тоска не проходит никогда, она будет тлеть внутри, сколько ни украшай свою жизнь. Избыть её невозможно, зато вполне посильно замкнуть в пузырьке из тёмного стекла с притёртой пробкой или в свинцовом контейнере, у кого как. Избавиться нельзя - хранить, не отравляясь, можно. Быть счастливым рядом с этим могильником - можно. Можно даже брать понемногу для текстов, в качестве топлива для перемен или чтобы обольстить кого-нибудь сложностью натуры. Но это нужно очень большим дураком быть, чтобы лазить туда по доброй воле.

Разве вот так, случайно, рассыпаться от чужих слов на кусочки, в блёстки, в пыль, а потом снова собрать в ладони тоску и запереть в непрозрачной бутылочке, в прохладном и тёмном месте, беречь от детей.

Read more... )
Веничкины проявления любви воистину фееричны и способны смутить неподготовленную жертву. Вот он спит на столе, думает возле миски с водой или чешет за ушком ногой, и вдруг его накрывает: замирает, вылупляет глаза плошками и кричит, а потом сразу срывается с места и бежит, опережая себя задними ногами, вхолостую буксуя на поворотах, прыжками и с топотом. Добегает до меня и прыгает, куда бог пошлёт, на спину, на грудь или сразу на голову, зарывается в волосы и там мурлычет, пока есть силы. Потом переползает на ручки и утяжеляется, расслабляясь сразу всем телом и навсегда; скатывается под бок и спит, изредка дотягиваясь и прихватывая руку, чтобы не девалась никуда и никогда.



Read more... )

***

почему-то "ангел мой" я называю тех мужчин, что со всех сторон в шрамах и зазубринах, но ко мне-то повёрнуты тёплым боком, о который можно согреться мимоходом, безо всяких там, ладони приложить и погреть, а потом дальше-дальше: бежать за своими покемонами, котами, километрами, сжигающими калории и страх, за текстами, за любовью
и мне всегда было интересно, остаются ли на них отпечатки, они хоть запоминают, кто же на секундочку их тронул, мятный холодок на диафрагме хотя бы тенью остаётся ли
или там, где жемчужно-серое небо смыкалось с туманной водой так, что континент превращался в остров, а море в океан, там-то должны оставаться следы от моих маленьких и его больших, потому что иначе всё это зря
ведь кто-то должен меня любить за просто так, за один мятный холод в диафрагме - за другое-то меня много кто любит, а за это только ангелы

помните ли вы меня?
В тот раз я проснулась часам к четырём дня, заглянула в рабочую почту и обреченно ответила "доброе утро". К семи достаточно сосредоточилась для первого кофе на Бялик. Под чашечку рассказывала медицински образованному собеседнику, что за три месяца меня внезапно разнесло, и это, конечно, гормональный сбой. Назвала страшную, но всё-таки не двузначную цифру, а он говорит - нет, столько, это не гормоны. Это пищевое. Я обиженно и несколько возмущённо ответила, что вообще-то слежу за диетой и строга к себе.
К тому времени как раз достаточно стемнело для завтрака - известно, что съеденное в темноте, в пути и на халяву не полнит. И мы потихоньку пошли в Бенедикт, где в любое время суток вас приветствуют фразой "доброе утро", и есть завтраки с шампанским.
Заказала умеренно и белково, на десерт предложили панкейк. Взяла половинную порцию, я же на диете.
Вдруг приносят три больших куска горячего бисквита, увенчанного бананами, и всё это покоится в озере сгущёнки. А я же не могу устоять, когда сгущёнка.
Но спутник мой ужасный молодец и ни слова не сказал про гормональный сбой.

Перед выходом нам предложили взять с собой бесплатный кофе - то ли потому что мы такие прекрасные, то ли потому что возле моих ног официант уронил сразу три яйца всмятку. Я выбрала двойной эспрессо и аккуратно пошла по Алленби в сторону дома.

Вернулась и поняла, что у меня есть совесть - именно она не давала уснуть, пучила мои глазки изнутри, и тыкала мордочкой в лужу сгущёнки: кто, кто сожрал бисквитную башню? и Бастилию тоже ты! Хотя злые люди сказали бы, что это не стыд, а кофе. Но я зарядила телефон, чтобы собирать покемонов, и к четырём утра мы с Димой выступили в Северный порт. В левом виске ненавязчиво играли прощание славянки, с нами был пикачу - теперь можно выбирать покемона-спутника, который будет трусить у ноги и прижиматься тёплым боком, когда ты останавливаешь.

От стыда и ужаса я прошла двенадцать с половиной километров.
И всё это было не зря, потому что ночь оказалась такой, какие выпадают изредка, когда кто-то большими ножницами вырезает кусок другой реальности и вставляет в обычную жизнь. Стык иногда удаётся заметить только по лёгкому головокружению и смене чёткости картинки.
Мы шли по набережной, был шабат и пять утра, и нам попадались особые люди. Признак большой свободы - когда в любые часы встречаешь тех, кто живёт не по графику, и это не деклассированные элементы, а просто такие аборигены времени, жители потока, у которых есть понтоны. В пять утра на набережной, если идти на север, живут рыбаки и спортсмены, немного служащих порта, тихий сумасшедший и охранник пустого кафе, который сидит там, кажется, из любви к солёному воздуху и огням на воде. Из мимошедших были мы и группа юношей, возвращающихся с вечеринки, они сказали нам "бокер тов", но рановато, ночь ещё не ушла.
Мы догуляли до самого Яркона, там стояла башня электростанции с алым огнём наверху, который бросал отблеск на воду, и я сказала пикачу, посмотри, чисто Красная площадь и мокрые камни мостовой. Поедем в Москву, увидишь.

Потом мы повернули на восток и только тогда солнце начало выходить, крася нежным светом стены унылого севера, который я не люблю, но в этом розовом он вдруг стал умеренно хорошеньким, мы даже нашли франжипани. А потом повернули на Бен-Иегуду, и по мере продвижения в сторону уменьшения дома становились всё краше, всё облезлей, всё милей, будто твой кислотный пикачу обрастает тёплой абиссинской шёрсткой.

Там, где было уже всё хорошо, примерно возле ста сороковых домов, я нашла себе работу на старость.

Read more... )

Знакомства, предсказание и массаж, это выход для меня, у которой крылья из жопы - маникюр-то я точно не смогу. На иврите написано мистика и рефлексология, хороший девиз, почти как слабоумие и отвага, а в стекле там, видите, уже солнце.

Была, повторюсь, суббота, и мы встретили разных людей, которые были на улице по доброй воле, потому что им зачем-то нужно жить в часы, когда город видит последний сон, пачкая слюнями подушку. В восемь утра мы всё-таки вернулись домой, бисквитная башня наконец-то перестала подпирать мне сердце и я стала смотреть, что сфотографировала - карусель без детей и ночные яйца. А пикачу уже спал и во сне дрыгал лапами, догоняя сумеречных котов, зеркальных зайцев и блики на мокрых камнях.

Read more... )
Меня тошнит от любви к этому городу, как всегда тошнило от любви.
То ли дело отношения равнодушного тепла, когда неделями живёшь котиками, в обнимку, питаясь из одной тарелки, с необязательным сексом - не сегодня, так послезавтра, - с хихиканьем и киношками, когда засыпаешь легко и аж храпя, будто и не принцесса. Думаешь: близость. Думаешь: привязанность. Думаешь: наверное, влюбилась.
Но это только если забыть, как было с другим, в ледяном и потном раю, сильно смахивающем на ад в представлении хороших людей. Когда сколько вместе, столько и не спишь, потому что даже в крайней усталости не можешь расслабиться и потратить часы на сон, пока рядом дышит твоя жизнь - слишком жаль. Когда невозможно съесть ни куска, в желудке давно не было ничего, кроме чужих секретов, но схватывает живот и тошнит. Думаешь: мне бы домой, мне бы по-девичьи нежно просраться и поблевать. Думаешь: мне бы уснуть. Думаешь: мне бы туда, где не штормит и нет вертолётов, отдохнуть чуток и обратно.
Но из любви не бывает отпусков, от неё только сразу и навсегда, и не ври, что не знал. Все всё знают, Ромео, и не нужно специальных подпунктов мелким шрифтом. Устал - уехал - потерял. Отложить ничего нельзя, как нельзя приморозить время и юность, чтобы потом достать свеженьким и разогреть.
Так и здесь, душа моя, так здесь. Дай любить тебя, пока мы вместе, пусть тошнит и жара, простыни в поту, песок в тапках, и голодно, потому что душа не принимает ни булочек, ни мяса, а только солёный пот с плеча. Это ненадолго, сколько бы ни собирался, ни рассчитывал, ни хотел, - потому что любовь всегда ненадолго. Либо жизнь окажется длинней, либо любовь моя переживёт тебя, и никогда вровень, никогда не будет между нами равнодушного тепла, никогда - просто

Read more... )

txt

Aug. 27th, 2015 07:38 pm
Три белых чашки были у меня, три белых чашки.
Первую я подарила самому близкому другу, но разозлилась на него и разбила. А потом купила ему новую, точно такую же. Я хотела, чтобы чашка осталась бессмертной, и она осталась, а он не сумел.
Вторая раскололась в ресторане. Мужчина, который нравился мне до обморока, сидел напротив, и я в конце концов протянула руки и потрогала его ладони. В зале никого, кроме нас, но с барной стойки вдруг упала чашка и разлетелась на куски. А кроме этого между нами ничего не было.
А третья случилось прошлым летом.

От этого человека я хотела только одного: увидеть его. Как удивительно истончаются и истрёпываются желания... или нет, наоборот, как они скручиваются в тугой жгут. Поначалу хочешь всего - ухаживаний, заботы, близости, но когда долго не получается, выкристаллизовывается одна мучительная необходимость: посмотреть. Увидеть его живым, убедиться, что он точно существует, успокоиться рядом с ним, придержав своё сердце, попасть в его ритм - а он медленней моего, я знала. Была уверена, хотя до того мы не виделись ни разу.
Когда собираешься исполнить то, к чему стремится душа, следует тщательно подготовиться - как подготавливает харакири самурай, потерявший хозяина. Ведь лишившись желания я тоже останусь без хозяина, без воли, направлявшей меня несколько месяцев. Read more... )
Показала новому месяцу сто шекелей - мне в самом деле сейчас больше нечего просить, потому что жизнь замерла в состоянии счастья, о котором я успела забыть за последние года три. Если говорить о цвете, то в этот раз оно оказалось неожиданно золотисто-оранжевым. Будь под рукой табличка оттенков мулине, я бы сказала точней - никогда не любила ни жёлтого, ни красноватой и розовой примеси в нём, поэтому редко смотрела в эту часть спектра. Так что не во мне дело, раз счастье сейчас цвета перезрелого манго и такой же сладости, видимо, жара окончательно заставила меня утратить волю и позволить ему произойти.

Мне всегда везло на свободных мужчин, все они чувствовали себя независимыми, легкими на подъём, способными в любой момент сорваться с места и исчезнуть. И я тоже их такими считала и оставалась рядом, замирая от радости: мне повезло совпасть во времени и пространстве с бродягой, с духом дорог, кабаков, лесов или бог весть чего - с тёмным пером неведомой птицы, которое упало на моё плечо и не спешит улетать. Я любовалась застывшим временем, позволившим нам побыть друг подле друга и заранее мирилась с конечностью любви. Он уйдёт, не сейчас, так через месяц или через год.

А дни меж тем шли, ничего не менялось, лишь перо на моём плече становилось всё тяжелей, набираясь пыли. Герой не только не уходил, но и мало шевелился. Почти не путешествовал, из дома и то выбирался нечасто, сидел без работы, покупал на ужин кефир одного сорта и злился, когда он исчезал из магазина за углом - но всё же не настолько, чтобы дойти до дальнего супермаркета.
Даже самая юная и очарованная девочка в конце концов начнёт что-то подозревать. Сначала тает восхищение, а потом, однажды, уважение.
Мужчина всё ещё говорил о своей свободе и лёгкости, а я иногда приподнималась на локте и смотрела с любопытством: интересно, он всерьёз думает, что он настоящий?

/Помните, ходила по сети зарисовка: мама с сыном выбирают еду в кафе, мама говорит "мне салат, а ему..." и тут официант подчёркнуто склоняется к ребёнку и спрашивает: "а вы чего хотите?". Мальчик, розовея от гордости, делает заказ, а потом шепчет тихонько: "мама, представь, он думает, что я настоящий!"/

Так вот, я наблюдала с некоторой жалостью, пытаясь понять, насколько человек себе врёт: он правда уверен, что способен принять решение, изменить жизнь? чувствует себя хозяином судьбы, а не только продавленного дивана, который даже выбросить не может, ведь тогда нужно другой, а это деньги и хлопоты. Иногда я очень горевала, понимая, что очередное красивое существо почти ничего не может за дверью своего дома, а внутри ходит по протоптанным дорожкам от постели до кухни и туалета, но хуже всего - даже не осознаёт этого. Думает о себе, что настоящий.Read more... )
Любовь моя, ярко-жёлтый, цвета лимонов, синиц, мёда и осенних листьев.
Любовь моя, фиолетовый, цвета молний в бархатную ночь.
Любовь моя, серый и розовый, цвета пыли, иерусалимского камня и пустынных закатов.
Любовь моя, жгучий красный, горячий даже сквозь веки, не изменившийся и за десять лет.
Любовь моя, полосатый, пахнущий мягкой игрушкой и молоком.
Не каждому хватит жизни, чтобы собрать хотя бы радугу, и что тут можно сказать, кроме банальностей: не трать время на тех, кто не даёт чистого цвета; сохраняй тех, кто даёт; и жил напрасно, если не был никому ни синим, ни серебряным, ни золотым.
В пару к этому http://marta-ketro.livejournal.com/295262.html

Брошенные мужчины напоминают птиц, которые высиживают камни.
Сначала он вьёт гнездо вокруг пустого места, ожидая, что она вернётся и заполнит его собой. Стаскивает отовсюду пух и веточки, покупает новое одеяло, которым она укроется, когда похолодает (к зиме-то наверняка соскучится и прилетит, никогда не умела быть одна в холода), новую чашку вместо той, разбитой напоследок; запасает шоколад с перцем. Покупает по случаю, не специально, для себя, - а всё же держит в уме, что откинет одеяло, а там она; войдёт в комнату - а кое-кто нашёл шоколадку и затих (когда лопает сладости, у неё делается невинное лицо, какое, наверное, было в пятнадцать лет).
Но время идёт, яйцо давно упало, разбилось и слизано бродячими котами, а вместо него кто-то подложил камень. Ничего не теплится и не бьётся внутри, кроме холодной злости - на неё, на себя, на жизнь? - всё-таки, на неё. Столько было прощено друг другу, столько обнулили счетов, и вдруг она вздумала бросить партию и уйти в новую игру. Ну и катись, никто не заплачет, только как быть со старыми обидами, которые никуда не делись, не жгут, а просто давят, занимая место, предназначенное для другой. В этой постели должна лежать какая-нибудь тёплая живая девчонка, а вместо неё бок леденит булыжник. Хорошо бы собраться и выкинуть, но, может быть, она вернётся к зиме - и вот уж тогда получит за всё, вот уж огребёт камнем по башке.


чисто по ассоциации )
Найти ключ, говорят, к счастью, люди от этого обнадёживаются и ждут перемен. Но важно помнить вот что:

Бывают ключи, которые открывают двери, и которые закрывают, и никогда не знаешь, какой тебе попадётся. Года полтора назад, в сентябре, я утром нашла два ключа, и в тот же день у меня закончилась работа и ещё одна история. Внезапно - я просто услышала грохот захлопнувшихся ворот и скрежет в замочной скважине. Ещё можно было заглянуть между кованых прутьев решётки, но сразу стало понятно, что заперто насовсем.
Бывают ключи от дверей, за которыми нет ничего хорошего. Отпереть-то они отопрут, но вам не понравится. Жёны Синей Бороды могли бы кое-что порассказать о тайных комнатах, в которые не стоило совать нос.
И бывают ключи, которые потерялись совсем. Замок давно сломан и даже двери той нет, для которой они предназначены. Эти ключи несчастливые и удачи не принесут, только растерянность и пустую надежду.

Поэтому будьте осторожны с незнакомыми ключами и чужими сказками.
Под утро открыла глаза и стала думать про снег, и не то чтобы я скучала о зиме, наоборот. Но у меня были саночки, а я из тех подозрительных типов, кто легко соглашается на вторую часть поговорки. Когда тебя катают, это тревожно - ситуацией не владеешь, того и гляди уронят мордой в сугроб. Лёгкий пуховый снежок придумали продавцы морковки - там где я выросла, он случался раза три за зиму, быстро превращаясь в серую грязь. Она летела из-под полозьев, иногда под ними скрежетал обнажившийся асфальт, папа мчал меня бог весть куда, и прекратить это не было никакой возможности, даже сбросив валенок - пока не накатают, не отстанут. Другое дело, когда управление отдавали мне, и я тащила пустые санки за верёвочку. Они легко ехали позади, иногда чуть застревали и после рывка легонько тыкались в пятки - я тогда думала, что веду за собой какое-то животное, определённо, не собаку, а маленькую покорную лошадь или козу. Я была хозяйственным ребёнком, мечтала о полезной живности и всегда жалела, что не было дров или ещё чего, чтобы возить не впустую, а со смыслом. Наездившись, шла домой, и дальше был только один сложный момент - хорошо, если папа сразу взял санки повыше и даже кончиком полозьев не задел лестницу, иначе звук выходил совершенно невыносимый. Но папа редко задевал, поэтому сегодня я не вспоминала ни о чём плохом, а думала только о том, куда подевалась жизнь, что была после лёгкого чистого снега, который иногда всё же выпадал у нас в городе, и до сих пор, до этой бессонницы в предутренних сумерках. Вот так открываешь глаза, а у ресниц искрится и тает, будто снова вывалили в сугроб, и можно не вставать, просто ждать, когда подберут.

Тоже жизнь )
Странного в смерти нестарых мужчин есть вот что:
жил, бунтовал, был особенным. Нарушал сотни правил, существовал по своим законам, выделялся каждым жестом, поперёшничал маме, мыслил сложно и уникально.
Но стоило перместиться отсюда туда, как попал, куда ненавидел:
в схему, в традицию, в ритуал. Обмоют, оплачут, свезут в церковь, будь ты хоть тысячу раз буддист. Даже если не было свадьбы с тамадой, будут поминки с блинами и водкой. Фото с ленточкой, венки "от безутешных", речь над телом, вся из шаблонных фраз.
А ты лежи и не злись, потому что и они не со зла:
нужно же как-то присвоить того, кто при жизни не давался в руки и теперь ускользнул насовсем. Увидеть его понятным и смирным, как-то простить за побег. Нужно вернуть его в обыкновенность, которой так боялся, и напомнить всем, кто смотрит - вы все очень простые. Вы все только тело и дух, и когда потратил тело, дух твой, извини, ничего больше не решает, по крайней мере, у нас тут.
А ещё, увидеть мёртвым и простым, это как увидеть маленьким.
Тень новой любви делает женщину лёгкой и растерянной, как обосравшийся грудничок. Вроде бы сразу легче, избавилась от противной тяжести прежних переваренных бабочек в животе и готова к новой инвазии. А всё-таки смущена. Лежит голышом на спине, улыбается, дрыгает ножками, вся перемазана золотистым - миленько, но как-то не по себе.
Ещё ничего не случилось, но понятно, что скоро произойдёт, её будто выставили на ветер, на край, на порог (уже можно уйти от фекально-младенческих ассоциаций и ребёнка радистки Кэт, распелёнутого на подоконнике). Потеряла интерес к прежним зависимостям и по этому случаю чувствует себя одинокой - но уже не совсем свободна, уже уплотняется из предчувствий новый объект и новое солнце показывает краешек на горизонте.
И тут бы ей хорошо уйти наискосок, немного вбок от привычной линии жизни, вьющейся от любви к нелюбви и снова к любви. Но где же взять храбрости, чтобы переместиться в другую систему координат, и где взять воли, чтобы отказаться от привычных приманок. Всё это она знает о себе и потому чуть грустна, покорна и похмельна. И всё-таки улыбается

ракушкам и кошкам )
"Сколько себя помню, всегда существовала в уверенности, что у меня ничего нет. Знание, что ты бродяжка, не нуждается в специальном подтверждении: посмотри на свои босые ноги, пыльные юбки, сломанные ногти - не понадобится справка о собственности, информация о правах и штамп регистрации. С сиротством рождаются или с ним находят в капусте, или им выкармливают из бутылочки вместо грудного молока. Это данность, и нужно понимать, что нет в ней ни жалобы, ни претензии. Наоборот, такие просить не способны - и не смеют, и не хотят, они приучены не желать лишнего, а уж если случится настоящая нужда, справляться с ней самостоятельно.
Одиночки отлично умеют добывать любовь. Когда знаешь, что ты бродяга, и ставишь цель обзавестись временным имуществом, это легко. И вещи, и деньги, и люди понимают, что здесь их не станут лишать свободы, и сами идут в руки. Если нужно, наберёшь любви с избытком.
Мне всегда было нужно, и я много над тем работала. Могу проснуться среди ночи и по памяти повторить список "папа меня любит, кот меня любит...", и он с течением жизни удлиняется - я очень за этим слежу. Более всего боюсь потерять хотя бы один пункт.
Но я не перестаю быть бродяжкой.
Все они у меня есть, но в том моё скверное свойство, что меня-то нет ни у кого.

Только болван может гордиться своей ничейностью - я свободен, я неуловим. Он всего лишь хочет получать любовь в одностороннем порядке и потому зависим более других, а не замечает этого по одному лишь самодовольству.
Кто не гордится, тот и знает: однажды ему понадобится стакан крови, ни много ни мало - не еда и кров, а настоящая жизненная энергия другого человека. Это больше, чем поддержка, больше, чем помощь.
И вот что важно - нельзя попросить у того, кто твой.
Мы не отбираем силы у детей, животных и всех, кто любит. О жертве не просят, она бывает только добровольной, иначе это вымогательство. Ещё возможен обмен, это другое. А просьба - когда тебе нужно от человека то, на что никаких прав не имеешь.
Просить без стыда можно только у того, кому принадлежишь.
А меня ни у кого нет"
Вспомнила, как начинается отчаяние - как будто часто падаешь. Безо всякого полёта, не более чем с высоты собственных ног. Ни с того ни с сего подвернулась щиколотка, споткнулся на ступеньке, поскользнулся на мокром камне. Встаёшь, стараясь не обращать внимания на горящее колено, идёшь дальше. Постепенно расслабляясь, отрываешь взгляд от мостовой, и снова. Сначала пару раз в день, потом чаще. Уже не делаешь вид, что случайность, уже пытаешься беречься, а ноги заплетаются сами собой. Уже перестаёшь считать синяки и ссадины, они появляются поверх незаживших. И где-то здесь оно наступает. Остановиться невозможно, надо обязательно убраться из точки А, и хотя попасть в точку Б вряд ли получится, все равно придётся идти, если почему-либо невозможно сесть на землю, привалиться спиной к стене и сдохнуть. Героизма нет, потому что нет цели, один страх перед следующей болью, которая тебя не убьёт. Возможно, там впереди где-то есть второе дыхание, но пока асфальт снова и снова летит в лицо.

Однажды в детстве я прожила в отчаянии целую зиму, у меня были очень скользкие сапоги http://marta-ketro.livejournal.com/288777.html
Теперь думаю, до чего была поправимая жизнь. Сапоги, а не болезнь и не человек, например, исчезает, и ты без него всё время падаешь.
Иногда кажется, что мужчины из прошлого превращаются в ангелов-хранителей. Несколько злых и гоповатых, но какие уж есть.
Однажды у неё снова делаются слепые глаза - слепые для всего, что рядом, глядящие только на одного, который пока далеко. Нет даже шали, но она явно покрывает волосы бабьим шерстяным платком, перекрещивает концы на груди и затягивает узел за спиной, становясь кургузой. Ей ведь идти, точно уже пора идти к кому-то босиком, в отсыревших от дождя юбках, с каким-то гостинчиком в узелке, вроде хлеба и конфет. Нет дела до тех, кто остаётся, до тех, кто попадается на пути, до всех, кто перестал быть целью.
Но ангелы, ангелы-то всё видят. Звонят друг другу, коротко переговариваясь злыми голосами:
- Опять?
- Опять.
- Вот коза. Кто он, такой же мудак, как обычно?
- Да уж не сомневайся.
- Вроде меня?
- Похлеще будет.
- Что, хуже чем ты?
- Зря я тогда не набил тебе морду всё же.
- Никогда не поздно попытаться.
- Да ладно. Делать-то что?
- Чего там. Смотри, чтобы оделась нормально, опять подхватит ангину на месяц.
- Уследишь за ней. Дура.
- Дура. Я тоже пригляжу.
Ничего из этого она не узнает, но кто-то из них подберёт её на дороге, когда всё кончится и она опять превратится в каменный столбик. Завернёт в куртку, отнесёт в тепло, выслушает. Даст отогреться, в очередной раз наблюдая все стадии: как разговорилась, как затосковала, как замолчала. Как стала чему-то улыбаться и с рассеянной лаской кормить с руки хлебом и конфетами тех, кто рядом. Как перестала смотреть в глаза и медленно потянулась за вытертым шерстяным платком.
"Нравился за то, что золотой. За то, что юный, большой, уязвимый, временами пьяный. За то, что под кожей близко голубые вены и красные сосуды, за то, что плечо не прокусить, такая плотная кожа, но можно процарапать когтями. За всё, что я могла с тобой сделать, да не захотела, за всё, что хотела бы, да не судьба. За интеллект и открытость, за бархатные тёмные места здесь, здесь и здесь. За доброту - особенно.

Нравился за талант и жестокость. За упрямство, шрамы, серебро на пальцах и скверный характер. За стальные руки и любопытство, с которым рассматривал каждую. За точность в словах и жестах, за удовольствие, которое мог доставить - за это особенно. За честность, которая разбивала стеклянных женщин на красивые солнечные осколки, и за уважение к этим останкам.

Нравился за красоту. За тотальное внимание к миру и за отчуждённость от него, свойственные хорошему зеркалу. За использование секса в качестве ключа ко всем возможным реальностям. И возрастное превращение из блудливого полуэльфа в обыкновенного мужика - особенно.

А любить - не любила"

Прошлое похоже на коробку образцов или папку с листками папиросной бумаги, на которых карандашом нанесены рисунки. Рисунок "счастье", рисунок "жертва", рисунок "любовь", "горе", "ловушка", "шанс". Обычно это удобно: если не очень ясно, что происходит, открываешь архив, ищешь кальку с похожей картинкой, накладываешь на сегодняшнюю ситуацию, и много становится понятным. Иногда это называется опыт, иногда косность или ещё как-то обидно - потому что человек остаётся в пределах собственных схем и стандартов. А я тут вижу неадекватность собственным чувствам - не в состоянии оценить "здесь и сейчас", поэтому вынуждена искать аналоги в том, что уже поняла. Трагическое мышление тоже присутствует, ведь эталонное переживание самое яркое, а значит, любое следующее - не совсем то.
Думала бы, всё от возраста, но эту папку я собираю с детства, лет с пяти. Кое что со времён Больших Жёлтых Одуванчиков не перекрыто до сих пор.
Недавно лежала на узкой кровати в чужом доме, сквозь комариную сетку наблюдала исход собственного дня рождения. С некоторого времени стараюсь, чтобы сутки, когда переламывается год, проходили максимально нелепо. Лучше всего быть одной, но так, чтобы обстоятельства не оставляли в покое. Тогда кажется, что жизнь неодинаковая, не то что "Почерпни воды с правого борта, испей. А теперь с левого. И как? Ну вооот". Я всё топаю на неё ножкой: разная! разная! захочу - сбегу, всё будет не так, нет никакого неизбежного завтра! В крайнем случае, всегда можно умереть. И даже без фатальных решений - у меня в запасе бесконечное количество свёртков с "как никогда в жизни". В нарядном фунтике, разрисованном котиками, - невиданный город, в крафтовой бумаге - новый океан, в белом шёлке - поцелуй того, кого не бывает, а в жестяной коробочке - кисленькая марка, которая превращает человека в письмо самому себе. И день рождения может быть какой угодно, лишь бы не похожий на десятки уже бывших.

Потому что иначе я всё-таки достану из папки тот листок.

Мне двадцать два и со мной происходит "как никогда в жизни", первое из многих, как я потом узнала.
Стол из светлого лакированного дерева, белое вино в запотевшем бокале, таком простом, что слово "бокал" для него слишком нарядное - копеечная стекляшка для копеечного рислинга (понятно, что из белого сухого ничего прекрасней со мной с тех пор не случалось). За соседним столом у людей Настоящий День Рождения: именинница звезда, пьют шампанское, подарков у неё гора. А я полдня ходила под дождём, промочила ноги, а мой букет до меня не доехал, забыт в метро на лавочке. Да я и не могла бы привезти его домой, там другая жизнь. Нет, нет. Там просто другое, а жизнь вся здесь. Жизнь вся под волосатой рукой с длинной обезьяньей кистью, которая лежит поверх моей лапки. Мимо течёт день, заходящее солнце, болтовня, а жизнь - вот он сжал мимоходом пальцы, а вот расслабил, гляди того уберёт (тогда я, наверное, умру); погладил косточку на запястье по часовой, а потом против; потянулся было за спичками, зажечь следующую беломорину, но взглянул на меня и переложил мою кисть к себе на колено, а уж потом закурил; вернул мою руку на стол, снова держит - до следующего глотка вина. И жизнь моя идёт пунктиром, от новой папиросы до винчика.
Я сижу тихо - я его люблю.
Теперь вспоминаю, что же такого было, чтобы потом ни с кем и никогда?
Мне было, например, всё равно, как он ко мне относится. Это потом моя любовь стала похожа на бездонную чёрную яму, которая поглощает человека целиком и никогда не насыщается; которая от великого голода умеет принять его со всеми потрохами и разрешить ему быть каким угодно - но взамен требует ответной любви, потому что только ею и может наполниться. А тогда она только отдавала. Как предатель, сдала ему всё: и меня, и моё коротенькое прошлое, и всё, чем я дорожила прежде, и будущее. Ни о ком другом я не думала так долго и неотступно - годами, ежеминутно, - и ни о ком не знаю так мало. Некому было его понимать, потому что я вся превратилась в свет, однонаправленный, тупой и бесполезный.
Каждая глупая девчонка уверена, что она любит, как никто, но я не только тогда, но и теперь, с учётом все следующей жизни, знаю - никто его не любил, как я. И я притом не была предназначенной ему Той, Единствинной, как это вы, девочки, любите. Единственной была и будет жена, потому что кто живёт с тобой, тому ты и предназначен, и нечего хитрить, будто возможно по-другому. И он не был мне предназначен, иначе бы всё получилось, не бывает, чтобы половина яблока не совпала со своей половиной - значит, это от другого яблока. Но я только для него превратилась в свет - ровный, тёплый шестичасовой свет, такой, как сейчас у меня за окном. И не будет у него другого шестичасового света, кроме меня, я знаю. Точно, как у Бога я такая одна, так и у него. Другие у него - не такие, и я у других не такая.
Он всё спрашивал, не больно тебе? Я, конечно, отвечала, как в книжке (вы, девочки, тоже запишите): если бы ты был рубашкой, горящей на мне, я бы и тогда не бросила тебя. С тех пор научилась мгновенно скидывать одежду, даже когда она не горела, а едва начинала мешать. А его, если бы и горел, не бросила. Но правда в том, что больно не было. Шестичасовому свету не бывает больно.





Теперь следует сказать, что солнце уникально в каждой своей точке, в каждой оно бесценно, и в пять утра, и в семь вечера оно прекрасно; и ещё бывает луна. Что с тех пор, в соответствие с Иосифом, прожита ещё одна жизнь, достаточная, чтобы забыть человека - и я его, разумеется, не помню. Что кроме папки с архивом, есть бесконечный мешок подарков, о которых я уже говорила, множество новых неожиданных "как никогда".
Но в ту ночь я лежала на узкой кровати, как в узкой лодке, по левому и правому борту было много одинаковой солёной воды, и она не заканчивалась. Потому что однажды существовала такая жизнь, где я всё-таки побыла ровным шестичасовым светом, с бесконечным нежгучим теплом, с косыми лучами и золотой пылью, и среди всех будущих "как никогда" нет такого, когда это сможет повториться.
Вот и всё, что я знала о своей жизни в ту ночь.

Читать дальше... )

Жизнь всегда пахнет едой, в начале сладким животным молоком, в конце кутьёй и пресными блинами. В промежутке с людьми случаются щи, фаршированные перцы, жареная картошечка, зразы и пироги. 
И только будучи надёжно спрятанным на два метра, человек начинает пахнуть свежим - цветами, влажной землёй , травой и снегом. Если, конечно, не выкапывать.
Бывшие героиновые навсегда теряют человеческий запах, на них остается легкая фиалковая - неживая - нота. 
От любви за версту несёт потом и спермой, обманом, бешенством, сладкими духами и резиной.
Мёртвая любовь пахнет морской водой, табаком, солнцем, ромашкой, коноплей или железнодорожным ветром - в зависимости от того, где и как она осуществлялась. Но чистота мотива  сохранится при том же условии - не выкапывать.
Кажется, моя жизнь потеряла смысл, но точной уверенности пока нет.
Нужно бы по порядку, но я не стану перечислять всю цепочку печальных событий, которая привела к сегодняшнему дню. Тут были и любовные неудачи, возрастные и творческие кризисы, политические разочарования, нарушение сна, потеря аппетита и полосатой розово-серой перчатки. Коротко говоря, от горя и бедствий, поразивших меня, я стала охотиться на паровоз.
Я чувствовала себя разрядившимся айфоном, который тщетно жаждет розетки, и даже если найдёт, не спасётся, потому что не имеет шнура. Но мужчина, у которого нет ни одной причины меня ненавидеть, сказал, что энергию, без которой я, очевидно, угасаю, могла бы дать достигнутая цель. Погибла, пробормотала я сквозь зубы, как Миледи, наткнувшаяся в дверях на Атоса. Потому что горевание моё было, прежде всего, о том, что я разучилась брать своё там, где увижу своё. Цели, как в электронном тире, некоторое время маячили на экране, потом неизменно уплывали за его пределы, а я отчаянно палила мимо, хотя, казалось бы, сосредотачивалась, концентрировалась и была быстра. Я даже потеряла мяч, отличный, круглощёкий.
Удача не шла ко мне, но если я всё же хочу выжить, нужно её приручить. Не можешь поймать большую рыбу – поймай маленькую; не идёт маленькая – лови лягушку; ускакала лягушка – выкопай червя. Выкопай много червей, и удача начнёт привыкать. Выбери незначительную цель и добейся её, потом ещё и ещё, и фортуна перестанет тебя презирать. «Папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит, - пересчитала я, - значит, я не совсем неудачник. А если поймаю паровоз, то и вовсе чёртов везунчик».
Дело в том, что в округе нашей завёлся паровоз, и дважды в сутки я слышала, как он кричит. Разумеется, я думала, это железнодорожный Ревун перекликается с моим одиночеством, но Дима сказал, натуральный паровоз, который зачем-то запустили на нашей ветке. Я начала следить за временем и узнала, что он проезжает мимо дважды, в 13.20 и в 18.10. Толстобокий и с красной трубой, представляла я, только покрашенный, небольшой, нахальный. Быстрый, бессмысленный, громкий. Что может быть прекрасней?
Я не сразу решилась его увидеть.
Удача слишком давно отвернулась от меня, но – папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит, а однажды я успела в отходящую маршрутку, и теперь стоило бы рискнуть.
Неделю назад решилась. Утренний всегда просыпаю, а в шесть обычно пью кофе с кем-нибудь в центре, но в субботу не бывает встреч, поэтому взяла айфон и лейку и пришла к полотну.
Паровоз не приехал.
Я подумала, это оттого, что выходные.
В будни снова спала, уходила в пять, но в среду всё же оказалась дома. Дела не позволили выйти, но я смотрела на часы и прислушивалась.
Никто не закричал. Паровоз не приехал.
Паровоз отменили, думала я. Значит, не судьба мне приманить удачу, ни червями, ни лягушкой, ни маленькой рыбой. Значит, мяч опять укатится.
Осуществление любви происходит неисчислимыми способами, многие из которых бесчеловечны. И мне ещё повезло, что мой так незатейлив: любовь длится, пока летит мяч. Бросаю его, большой, блестящий, жёлто-зелёный, и он летит, поворачиваясь то травяным боком, то солнечным. Кто-нибудь должен поймать его и кинуть обратно, и тогда получается любовь, но если не ловят, мяч укатывает. А другого у меня нет. Для этого человека – больше нет.
И сейчас я иду, без мяча, без паровоза, и думаю: ну ладно, ну ладно. Папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит. Три мяча, которые не устаю ловить и возвращать, это уже очень хорошо. На реке возле дома есть шлюз, он открывается в восемь вечера. А значит, у меня может быть цель: приходить к шлюзу, чтобы увидеть воду с барашками, катер, речные теплоходы и баржу. Однажды, пока я буду смотреть, ко мне прикатится мяч, красно-синий (не фиолетовый), и я не глядя вброшу его в игру, и он взлетит, поворачиваясь то огненным боком, то небесным.
Когда на обратном пути увижу паровоз, несущийся без графика и цели, почти не удивлюсь.

Profile

marta_ketro: (Default)
marta_ketro

April 2017

S M T W T F S
      1
2 3 45678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:42 am
Powered by Dreamwidth Studios