Сегодня в 7.30 утра мне принесли письмо – прямо сюда, в голову.
«Милая, если бы ты знала, как тяжело быть мёртвым.
О нас говорят «холодные», но мы-то сохраняем температуру окружающей среды.
Я теперь всё время иду в плотном сером тумане, натыкаясь на сгустки,
раздвигаю их, обходя, и они чуть подаются.
Мне кажется, что я иду прямо, но, возможно, совершаю
большой таёжный круг, постоянно чуть забирая влево.
Милая, это и есть та самая смерть, которой ты так боялась.
И, честно говоря, это совсем не то, чего я ждал»
Сегодня в 7.30 утра мне принесли письмо – прямо сюда, в голову.
«Милая, если бы ты знала, как тяжело быть мёртвым.
О нас говорят «холодные», но мы-то сохраняем температуру окружающей среды.
Я теперь всё время иду в плотном сером тумане, натыкаясь на сгустки,
раздвигаю их, обходя, и они чуть подаются.
Мне кажется, что я иду прямо, но, возможно, совершаю
большой таёжный круг, постоянно чуть забирая влево.
Милая, это и есть та самая смерть, которой ты так боялась.
И, честно говоря, это совсем не то, чего я ждал»
Пожалуй, положу вторую часть сразу, чтобы впечатление было полным
начало тут
Read more... )
Пожалуй, положу вторую часть сразу, чтобы впечатление было полным
начало тут
Read more... )
Длинный текст в двух частях. Не уверена в качестве.
Read more... )
Длинный текст в двух частях. Не уверена в качестве.
Read more... )
Мы не были влюблены в розово-страстном смысле этого слова, но из нашей длительной дружбы выросла такая всеохватывающая привязанность, что даже не было нужды завладевать друг другом и находиться рядом постоянно. В этой любви вполне мог поместиться остальной мир, и я помню, как моя нежность распространялась, раскидывала крылья прямо от метро Пионерская, осеняя и мокрую дорожку, и светофор, клёны и ларёк со сладостями, ступеньки, ведущие в его двор, и сам двор, и рыжего кота в нём, подъезд, где на первом этаже всегда пахло щами (я приезжала туда недавно – щами пахнет до сих пор), лестницу, чёрную дверь квартиры и саму квартиру, с его барабанами, одеждой, благовониями, с ним. Поэтому, когда появилась Леночка, и он сказал, что её тоже нужно полюбить, мне показалось нетрудным включить и её в круг своей нежности.
Как Цветаева писала – «Сонечка была дана мне на подержание» - так и мне хотелось держать её, как голубку, в руках, и чтобы сердце её билось мне в ладонь. У неё было худое и прямое тело, как осинка, с родинкой под левой грудью, казавшейся третьим соском. Когда начинался приход, она снимала штаны и оставалась с голой попой, и это был совершенно асексуальный детский жест подчинения – я ещё маленькая, я без трусов, можно меня наказать или посадить на горшок. Я гладила её худую вздрагивающую спину и говорила «бедный одинокий ребёнок, девочка, о чём ты молчишь?», потому что мне казалось, что горло её вечно сжато невысказанной просьбой о жалости. Она уходила в соседнюю комнату и плакала на полу в одеялах, а я, задыхаясь от нежности (я знаю, как скомпрометирована эта фраза, но никуда не деться от неё, от нежности, заполняющей грудь и горло, выступающей сквозь кожу, терзающей руки желанием прикасаться и гладить), оставалась сидеть, слушала плач, купаясь в её чувствах. Не в обиде, а в том, что наша девочка так сильно живёт, так открывается и изливает своё сердце.
Он учил меня уважать чужой приход, не мешая человеку постигать всю меру его отчаянья, одиночества и личной смерти. И принять его, когда он вернётся в поту и в соплях, огладить его несчастное трясущееся тело, прижать его голову к своей груди и сказать все-все слова любви, какие найдутся в твоей душе. Поэтому я просто сидела и ждала, когда она придёт ко мне. Не дождалась, уехала домой, и по дороге вспоминала биение её сердца в моих ладонях. И утром тепло не покинуло меня, я проснулась с любовью и позвонила ей, чтобы сказать – люблю тебя, а она ответила – я тоже.

Через пару дней он снова позвал меня. Мы лежали, обнявшись, и негромко разговаривали о всякой всячине, как привыкли – о погоде, о концертах, о его занятиях с учениками. Леночка сидела у нас в ногах, под лампой, и делала коллаж, вырезая картинки из журналов «Факел», «Она» и какого-то порно. Время от времени она звала нас посмотреть, а мы говорили «не хочется, Леночка», и продолжали болтать. Она ушла в соседнюю комнату и включила Цезарию Эвору, и он сказал ласково: «Леночка грустит. Она всегда слушает «Содад», чтобы поплакать». Я спросила, не уйти ли мне, а он сказал – рано, и я вдруг стала говорить ему о любви, о нашей с ним неизбежности друг для друга, не меняя интонации, тем же тоном, что и о погоде, спросила – «почему ты не женишься на мне?», а он ответил, что ему нужна такая же, как он, распиздяйка, «жена барабанщика», понимаешь, не «мама», а такая же, как Леночка. Я почувствовала острую жгучую обиду, я давилась дыханием, а он очень внимательно смотрел на меня, гладил по лицу и говорил: «да, да, как больно, девочке больно, как ты красива, когда живёшь». И я отдавала ему своё мокрое лицо, - несчастные глаза с розовыми прожилками, покрасневший нос, распухшие потрескавшиеся губы, поперечную морщинку между бровей, усталую кожу, местами шелушащуюся от мороза, а местами с чёрными точечками пор – обнажённое, открытое, стремительно стареющее лицо, а он всё повторял «как же ты красива».
Потом он пошёл сделать чай, и по дороге заглянул к Леночке.
И тут я услышала её крик. «Стерва, стерва, сука какая, я тут плачу, а она не жалеет меня, не утешает. Ты говорил, надо её любить, а она не хочет мне помочь, змея фальшивая». Она роскошно, во весь голос кричала, а потом устала и начала хлопать дверью – громко, сильно, так что побелка сыпалась, она била и била дверью об косяк, потому что не могла ударить меня. Он сказал: «вот теперь, пожалуй, пора». Я вышла в коридор, припудрила лицо, подкрасила глаза и губы, надела сапоги, куртку, заглянула в комнату и сказала что-то вроде: «Ребята, спасибо за спектакль, стоило бы продавать на него билеты, но чтобы Я согласилась на это ещё раз, вам, пожалуй, придётся мне приплатить»
И больше не приходила к нему, пока они не расстались.
Мы не были влюблены в розово-страстном смысле этого слова, но из нашей длительной дружбы выросла такая всеохватывающая привязанность, что даже не было нужды завладевать друг другом и находиться рядом постоянно. В этой любви вполне мог поместиться остальной мир, и я помню, как моя нежность распространялась, раскидывала крылья прямо от метро Пионерская, осеняя и мокрую дорожку, и светофор, клёны и ларёк со сладостями, ступеньки, ведущие в его двор, и сам двор, и рыжего кота в нём, подъезд, где на первом этаже всегда пахло щами (я приезжала туда недавно – щами пахнет до сих пор), лестницу, чёрную дверь квартиры и саму квартиру, с его барабанами, одеждой, благовониями, с ним. Поэтому, когда появилась Леночка, и он сказал, что её тоже нужно полюбить, мне показалось нетрудным включить и её в круг своей нежности.
Как Цветаева писала – «Сонечка была дана мне на подержание» - так и мне хотелось держать её, как голубку, в руках, и чтобы сердце её билось мне в ладонь. У неё было худое и прямое тело, как осинка, с родинкой под левой грудью, казавшейся третьим соском. Когда начинался приход, она снимала штаны и оставалась с голой попой, и это был совершенно асексуальный детский жест подчинения – я ещё маленькая, я без трусов, можно меня наказать или посадить на горшок. Я гладила её худую вздрагивающую спину и говорила «бедный одинокий ребёнок, девочка, о чём ты молчишь?», потому что мне казалось, что горло её вечно сжато невысказанной просьбой о жалости. Она уходила в соседнюю комнату и плакала на полу в одеялах, а я, задыхаясь от нежности (я знаю, как скомпрометирована эта фраза, но никуда не деться от неё, от нежности, заполняющей грудь и горло, выступающей сквозь кожу, терзающей руки желанием прикасаться и гладить), оставалась сидеть, слушала плач, купаясь в её чувствах. Не в обиде, а в том, что наша девочка так сильно живёт, так открывается и изливает своё сердце.
Он учил меня уважать чужой приход, не мешая человеку постигать всю меру его отчаянья, одиночества и личной смерти. И принять его, когда он вернётся в поту и в соплях, огладить его несчастное трясущееся тело, прижать его голову к своей груди и сказать все-все слова любви, какие найдутся в твоей душе. Поэтому я просто сидела и ждала, когда она придёт ко мне. Не дождалась, уехала домой, и по дороге вспоминала биение её сердца в моих ладонях. И утром тепло не покинуло меня, я проснулась с любовью и позвонила ей, чтобы сказать – люблю тебя, а она ответила – я тоже.

Через пару дней он снова позвал меня. Мы лежали, обнявшись, и негромко разговаривали о всякой всячине, как привыкли – о погоде, о концертах, о его занятиях с учениками. Леночка сидела у нас в ногах, под лампой, и делала коллаж, вырезая картинки из журналов «Факел», «Она» и какого-то порно. Время от времени она звала нас посмотреть, а мы говорили «не хочется, Леночка», и продолжали болтать. Она ушла в соседнюю комнату и включила Цезарию Эвору, и он сказал ласково: «Леночка грустит. Она всегда слушает «Содад», чтобы поплакать». Я спросила, не уйти ли мне, а он сказал – рано, и я вдруг стала говорить ему о любви, о нашей с ним неизбежности друг для друга, не меняя интонации, тем же тоном, что и о погоде, спросила – «почему ты не женишься на мне?», а он ответил, что ему нужна такая же, как он, распиздяйка, «жена барабанщика», понимаешь, не «мама», а такая же, как Леночка. Я почувствовала острую жгучую обиду, я давилась дыханием, а он очень внимательно смотрел на меня, гладил по лицу и говорил: «да, да, как больно, девочке больно, как ты красива, когда живёшь». И я отдавала ему своё мокрое лицо, - несчастные глаза с розовыми прожилками, покрасневший нос, распухшие потрескавшиеся губы, поперечную морщинку между бровей, усталую кожу, местами шелушащуюся от мороза, а местами с чёрными точечками пор – обнажённое, открытое, стремительно стареющее лицо, а он всё повторял «как же ты красива».
Потом он пошёл сделать чай, и по дороге заглянул к Леночке.
И тут я услышала её крик. «Стерва, стерва, сука какая, я тут плачу, а она не жалеет меня, не утешает. Ты говорил, надо её любить, а она не хочет мне помочь, змея фальшивая». Она роскошно, во весь голос кричала, а потом устала и начала хлопать дверью – громко, сильно, так что побелка сыпалась, она била и била дверью об косяк, потому что не могла ударить меня. Он сказал: «вот теперь, пожалуй, пора». Я вышла в коридор, припудрила лицо, подкрасила глаза и губы, надела сапоги, куртку, заглянула в комнату и сказала что-то вроде: «Ребята, спасибо за спектакль, стоило бы продавать на него билеты, но чтобы Я согласилась на это ещё раз, вам, пожалуй, придётся мне приплатить»
И больше не приходила к нему, пока они не расстались.

Profile

marta_ketro: (Default)
marta_ketro

April 2017

S M T W T F S
      1
2 3 45678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 11:43 am
Powered by Dreamwidth Studios