Первые мгновения дня рождения я отметила, словив покемона-звезду, а потом со мной пожелал сделать селфи очаровательный карлик. Угадать по этим знакам, что же мне готовит грядущий год, я не рискну.
В Твери мне сделали очень смешную фотосессию, с неё и начнём новый год.


Read more... )



Фото Алексея Ермолова http://www.mywed.ru/photographer/dragofoto/
Три улыбчивые барышни (последнюю нарисовал друг Лёнечка)

барышни

И пара кадров от Вики [livejournal.com profile] akiv_2

башмаки )
В октябре Маша Нецунски [livejournal.com profile] bulka, фотограф из Голландии, подарила мне фотосессию.



Хороший фотограф умеет утешить – он тебя, конечно, приукрасит, но так, что ты в состоянии себя узнать и способна даже поверить, что на самом деле можешь так выглядеть. Когда бы месяц отсыпалась и не мешала абсент с ламбруско.

под катей несколько смешное выражение лица, любимый ракурс фотографов и много солнца )

Больше картинок здесь http://bulka.livejournal.com/935927.html
В октябре Маша Нецунски [livejournal.com profile] bulka, фотограф из Голландии, подарила мне фотосессию.



Хороший фотограф умеет утешить – он тебя, конечно, приукрасит, но так, что ты в состоянии себя узнать и способна даже поверить, что на самом деле можешь так выглядеть. Когда бы месяц отсыпалась и не мешала абсент с ламбруско.

под катей несколько смешное выражение лица, любимый ракурс фотографов и много солнца )

Больше картинок здесь http://bulka.livejournal.com/935927.html

smoky eyes

Oct. 26th, 2011 02:09 am
Каталась сегодня в маршрутке и едва не заблевала её, так укачивало. Но это не главная моя новость, гораздо интересней, что [livejournal.com profile] shmarla нарисовала на мне smoky eyes. Я немного опасалась, потому что это обычно порядком старит, но Марла умеет сделать лицо просто более выразительным.
Я считаю, такая раскраска требует трагической физиономии, но мне всё время было смешно



+3 )
До сих пор не умылась, жду мужа, чтобы сказать ему "Бу!"

smoky eyes

Oct. 26th, 2011 02:09 am
Каталась сегодня в маршрутке и едва не заблевала её, так укачивало. Но это не главная моя новость, гораздо интересней, что [livejournal.com profile] shmarla нарисовала на мне smoky eyes. Я немного опасалась, потому что это обычно порядком старит, но Марла умеет сделать лицо просто более выразительным.
Я считаю, такая раскраска требует трагической физиономии, но мне всё время было смешно



+3 )
До сих пор не умылась, жду мужа, чтобы сказать ему "Бу!"
Это последний мартовский пост, но случайно получилось, что только сейчас – такой долгий месяц, да.
Шесть лет назад я решила, что каждый день в марте будет со мной происходить – то есть не просто наступать и заканчиваться, а свершаться, с фиолетовым молниями и звуками «та-дам». На этот месяц у меня назначены путешествия, любовь, творческие прорывы, психоделики и прочая война с Англией. В принципе, я могла бы переназначить всё на любой другой или существовать на форсаже круглый год, но тогда, боюсь, жизнь моя будет яркой, но короткой. А март, он такой, похож на капсулу со светом – ты её разгрызаешь, и некоторое время у тебя сияние в голове, а потом всё заканчивается, и ничего за это не бывает.
Почему именно сегодня? Ну потому что со мной сейчас произошло событие, которое многое объясняет и завершает цепочку мартовских сатори.
Всех, кто имеет для меня значение, я заранее предупреждаю, что восхитительно и безответственно близорука – то есть не только ничерта не вижу, но чаще всего даже не пытаюсь разглядеть, просто достраиваю картинку, пользуясь неадекватно развитым воображений. Что там на самом деле, мне, вежливо говоря, неважно. Особенно в марте.
И вот еду я в метро в самом конце вагона, отрешенно рассматриваю пассажиров из соседнего. И на Октябрьском поле туда входит молодой человек с курицей. То есть, то, что у него в руке, через два стекла и мою близорукость похоже на обычную курицу-пеструшку. И вроде бы она живая, потому что вертит головой, пока молодой человек одной рукой её равнодушно зафиксировал, а другой терзает телефончик. Я прижимаюсь носом к окну, честно пытаюсь рассмотреть, даже прикрываю ладонью то левый, то правый глаз, в надежде как-то обостриться, боковым зрением замечая некоторое оживление среди окружающих, - причём, направленное на меня, а не на курицу. Подъезжаю к Щуке и понимаю, что жизнь мне будет не мила, если не разберусь, поэтому выхожу и намереваюсь заскочить в соседний вагон. Ну и с полутора метров оказывается, что это был йоркширский терьер, а то, что я принимала за курью голову - характерный йорковский бантик на макушке.
И тут-то я ощутила, что март окончен, потому что будучи в нём, я бы не стала приглядываться, а просто унесла эту курицу в своём сердце и так бы с нею жила. Точно так же, как живу с прекрасной ослышкой «ёбаный крот» и прочими результатами обманутых чувств. При этом я ни в коем случае не обесцениваю ни курицу, ни крота, ни мартовскую любовь и череду просветлений – они действительно существовали и были мною пережиты. Но к объективной реальности всё это не имело ни малейшего отношения.

А в этом марте я любила Арбенину, её сексуальность как раз того типа, который мне внятен, так что будь я помоложе, моталась бы за ней по городам и визжала из партера «Диана, сделай мне ребёнка». Кстати, не понимаю, почему вы-то все так не поступаете.
Поэтому вот вам на прощанье пять её песен и фото, на котором я только что, получив печеньку, перешла на сторону зла, и совершенно этим счастлива.
+4 )


Фото С. Мостовщикова
Вообще я зареклась кому-то отдаваться на фотографирование, кроме Паволги и Намо – потому что у Оли взгляд ангела, а с Намо я просто не смею спорить.
Но тут из Литвы приехала Надя Романова, она же [livejournal.com profile] happyendless, и оказалось, что с ней тоже можно.
Хотя на посте метка «это я» , на самом деле, эти куклы, лисицы, итальянские женщины - Надина история, а я тут в прямом смысле модель человека, на которую накрутили бусиков, шарфиков, пелеринок, поставили в нужную позу, и получилось три разных персонажа. Настолько же легко мне работалось только когда снимали ню, – жанр, где ты сначала «голая женщина», а потом уже типа личность. С Надей ты арт-объект, и потому неважно, в какую сторону метрошный ветер сдул тебе волосы и что там вообще с лицом, потому что это – история художника.
И здесь тоже есть своя прелесть.

А может мне всё кажется, потому что женщины всегда выглядят жертвами с такими поводками на шее
199.87 КБ
+4 )
Её другие работы http://nadia.dode.net/?lg=ru
Вообще я зареклась кому-то отдаваться на фотографирование, кроме Паволги и Намо – потому что у Оли взгляд ангела, а с Намо я просто не смею спорить.
Но тут из Литвы приехала Надя Романова, она же [livejournal.com profile] happyendless, и оказалось, что с ней тоже можно.
Хотя на посте метка «это я» , на самом деле, эти куклы, лисицы, итальянские женщины - Надина история, а я тут в прямом смысле модель человека, на которую накрутили бусиков, шарфиков, пелеринок, поставили в нужную позу, и получилось три разных персонажа. Настолько же легко мне работалось только когда снимали ню, – жанр, где ты сначала «голая женщина», а потом уже типа личность. С Надей ты арт-объект, и потому неважно, в какую сторону метрошный ветер сдул тебе волосы и что там вообще с лицом, потому что это – история художника.
И здесь тоже есть своя прелесть.

А может мне всё кажется, потому что женщины всегда выглядят жертвами с такими поводками на шее
199.87 КБ
+4 )
Её другие работы http://nadia.dode.net/?lg=ru
Почти в самом конце сентября мы с Олей [livejournal.com profile] pavolga опять делали это. Присутствовали ещё Вик [livejournal.com profile] wwwik, который снимал весь процесс, и Дима.
350.60 КБ
под катей +6 )
Почти в самом конце сентября мы с Олей [livejournal.com profile] pavolga опять делали это. Присутствовали ещё Вик [livejournal.com profile] wwwik, который снимал весь процесс, и Дима.
350.60 КБ
под катей +6 )
Этим летом со мной работали два отличных фотографа, Ольга Паволга и Намо


78.19 КБ
Под катом – два кадра. Мы сейчас не будем трогать темы «плёнка vs цифра», «девочки vs мальчики» и даже «фотошоп vs естественность», нет, давайте поговорим о выражении личика
картофельный эльф vs пожилая рысь )
Другие портреты от Намо вы уже видели. Чуть что, обращайтесь, он и вам сделает.
А вот что вышло с Паволгой:

ещё )
Этим летом со мной работали два отличных фотографа, Ольга Паволга и Намо


78.19 КБ
Под катом – два кадра. Мы сейчас не будем трогать темы «плёнка vs цифра», «девочки vs мальчики» и даже «фотошоп vs естественность», нет, давайте поговорим о выражении личика
картофельный эльф vs пожилая рысь )
Другие портреты от Намо вы уже видели. Чуть что, обращайтесь, он и вам сделает.
А вот что вышло с Паволгой:

ещё )
Тут оказалось, что Егору Летову исполнилось 45 сегодня, а у меня как раз по случайности остался аутентичный палёный портвейн «Алушта» (плавленых сырков, правда, не нашлось), поэтому я выпила, не чокаясь – да и с кем бы? – и задним числом придумала тост, такой же неуместный, как палёный портвейн в супермаркете

***
В давние-давние времена, когда я ещё занималась всякими глупостями, случилось у меня романтическое путешествие, как положено у москвичей, в Питер. Теперь уж толком и не вспомню, с кем, но начиналась весна, стояли отличные погоды, только что у меня был секс и стейк, и я чувствовала себя великолепно: мои руки теплы, мой нос прохладен, мои волосы вымыты салонным шампунем и всё такое…
Я бездумно смотрела на дома и деревья поверх головы моего позабытого спутника, когда произошло то «и вдруг», без которого не бывает ни одной порядочной истории. Никто не выскочил из-за угла, с крыши не упало ничего интересного, террористы не метнули даже петарды – просто я вдруг узнала улицу, по которой мы гуляли.
Именно по ней я шла пять лет назад – с другим человеком, чьё имя я помнила и тогда, и сейчас, и до конца своих дней буду помнить, я уверена, потому что для меня оно навсегда останется вторым именем любви (ах, если быть честной, третьим или четвёртым, но всё равно, всё равно). И «шла», это слишком просто – тогда моё маленькое нервное сердце летело, и я летела вместе с ним. Весна была точно такой же – ранней и ясной, когда солнце уже посмотрело на город и слегка подсушило асфальт, но в тени остался лёд, от земли ещё поднимается холод, и ни в коем случае нельзя подолгу сидеть на скамейках, нельзя ложиться животом на гранит набережных и глядеть на стылую воду. А я тогда будто засиделась и засмотрелась, потому что жар сменялся ознобом, наслаждение – болью, а радость – слезами, и они снова чередовались, и всё это вместе называлось обыкновенным счастьем. Я летела, беззаконно и бесплодно влюблённая, и ничего у нас не могло быть, кроме здесь и сейчас, но когда это мешало любви?
И вот через пять лет я снова шла – на своих ногах – по улицам, на которых когда-то пылало и рвалось сердце, а теперь оно сыто дремало и никуда не спешило, как идеальные часы. Чувства не умерли – я испытывала полное удовлетворение, разве же это не чувство? Мне было хорошо – тупо хорошо, как сказала бы я, если бы ритм этого текста задумывался чуть иным.
Я подумала тогда – и продолжаю об этом думать до сих пор: а как лучше? Лучше – когда счастливо или когда хорошо? Когда все ромашки нечётные - «я люблю, он не любит, я люблю» - или когда нормально потрахались? Когда не можешь дышать, потому что сердце выскакивает, или когда стейк? Мне ведь в самом деле чудесно под этим тёплым солнцем и нет ни малейшего желание ронять душу в тёмную воду, целовать ни с того ни сего руки человека, который рядом, складываться пополам от боли при мысли, что поезд – завтра. Мне спокойно. Мне хо_ро_шо.
В общем-то, я склонялась к мысли, что сейчас – лучше. Страсти, это для подростков, а нам бы комфорта и удовольствий. И я, помнится, отлично спала той ночью, не грустила перед поездом, и вообще неплохо провела оставшееся время.
Но по-настоящему эта история завершилась через неделю, когда я зачем-то отыскала в записных книжках третье или четвёртое имя любви, зачем-то позвонила, зачем-то поехала и зачем-то оказалась в чужой постели. В то мгновение, когда я обнимала его всеми своими руками (у меня всегда становилось много рук, когда я его обнимала), я, наконец, соединилась с собой - настоящей. Точнее, так: будто я долгое время провела в уютной комнате, освещенной невероятно удобной лампой, с регулируемой яркостью и углом наклона, лампой, которую можно включить и выключить в любую минуту. А потом я почти нехотя вышла оттуда и увидела солнце, которое ведёт себя, как попало – то всходит, то заходит, то прячется за тучи, то едва греет, то жжёт. И я опять взлетела, как дура, и соединилась с ним, с этим солнцем, – и стала целой

Картинка к случаю от Намо )
Тут оказалось, что Егору Летову исполнилось 45 сегодня, а у меня как раз по случайности остался аутентичный палёный портвейн «Алушта» (плавленых сырков, правда, не нашлось), поэтому я выпила, не чокаясь – да и с кем бы? – и задним числом придумала тост, такой же неуместный, как палёный портвейн в супермаркете

***
В давние-давние времена, когда я ещё занималась всякими глупостями, случилось у меня романтическое путешествие, как положено у москвичей, в Питер. Теперь уж толком и не вспомню, с кем, но начиналась весна, стояли отличные погоды, только что у меня был секс и стейк, и я чувствовала себя великолепно: мои руки теплы, мой нос прохладен, мои волосы вымыты салонным шампунем и всё такое…
Я бездумно смотрела на дома и деревья поверх головы моего позабытого спутника, когда произошло то «и вдруг», без которого не бывает ни одной порядочной истории. Никто не выскочил из-за угла, с крыши не упало ничего интересного, террористы не метнули даже петарды – просто я вдруг узнала улицу, по которой мы гуляли.
Именно по ней я шла пять лет назад – с другим человеком, чьё имя я помнила и тогда, и сейчас, и до конца своих дней буду помнить, я уверена, потому что для меня оно навсегда останется вторым именем любви (ах, если быть честной, третьим или четвёртым, но всё равно, всё равно). И «шла», это слишком просто – тогда моё маленькое нервное сердце летело, и я летела вместе с ним. Весна была точно такой же – ранней и ясной, когда солнце уже посмотрело на город и слегка подсушило асфальт, но в тени остался лёд, от земли ещё поднимается холод, и ни в коем случае нельзя подолгу сидеть на скамейках, нельзя ложиться животом на гранит набережных и глядеть на стылую воду. А я тогда будто засиделась и засмотрелась, потому что жар сменялся ознобом, наслаждение – болью, а радость – слезами, и они снова чередовались, и всё это вместе называлось обыкновенным счастьем. Я летела, беззаконно и бесплодно влюблённая, и ничего у нас не могло быть, кроме здесь и сейчас, но когда это мешало любви?
И вот через пять лет я снова шла – на своих ногах – по улицам, на которых когда-то пылало и рвалось сердце, а теперь оно сыто дремало и никуда не спешило, как идеальные часы. Чувства не умерли – я испытывала полное удовлетворение, разве же это не чувство? Мне было хорошо – тупо хорошо, как сказала бы я, если бы ритм этого текста задумывался чуть иным.
Я подумала тогда – и продолжаю об этом думать до сих пор: а как лучше? Лучше – когда счастливо или когда хорошо? Когда все ромашки нечётные - «я люблю, он не любит, я люблю» - или когда нормально потрахались? Когда не можешь дышать, потому что сердце выскакивает, или когда стейк? Мне ведь в самом деле чудесно под этим тёплым солнцем и нет ни малейшего желание ронять душу в тёмную воду, целовать ни с того ни сего руки человека, который рядом, складываться пополам от боли при мысли, что поезд – завтра. Мне спокойно. Мне хо_ро_шо.
В общем-то, я склонялась к мысли, что сейчас – лучше. Страсти, это для подростков, а нам бы комфорта и удовольствий. И я, помнится, отлично спала той ночью, не грустила перед поездом, и вообще неплохо провела оставшееся время.
Но по-настоящему эта история завершилась через неделю, когда я зачем-то отыскала в записных книжках третье или четвёртое имя любви, зачем-то позвонила, зачем-то поехала и зачем-то оказалась в чужой постели. В то мгновение, когда я обнимала его всеми своими руками (у меня всегда становилось много рук, когда я его обнимала), я, наконец, соединилась с собой - настоящей. Точнее, так: будто я долгое время провела в уютной комнате, освещенной невероятно удобной лампой, с регулируемой яркостью и углом наклона, лампой, которую можно включить и выключить в любую минуту. А потом я почти нехотя вышла оттуда и увидела солнце, которое ведёт себя, как попало – то всходит, то заходит, то прячется за тучи, то едва греет, то жжёт. И я опять взлетела, как дура, и соединилась с ним, с этим солнцем, – и стала целой

Картинка к случаю от Намо )
1.
Дорогая луна, я сегодня гуляла и была безупречно полна – не толста, а наполнена. Насколько был пуст мой август, настолько же полным кажется предстоящий сентябрь. Все, кого я люблю, – со мной, если не рядом, то близко, а мне это важно.
Есть у моего сердца свойство: когда мужчина уезжает из города, я горюю так, что оно почти останавливается, ну, или замедляется уж точно. Он собирается, а я лежу на кровати и смотрю, и сил моих нет ни говорить, ни прощаться, а только не плакать. В другие дни я не позволяю чувствам сбивать меня с толку - разве случайно, спросонок, пока ещё не совсем в себе, услышу или увижу что-нибудь, что пробьётся сквозь самообладание. А так я крепкая.
Но когда он уезжает, меня покидает почти вся жизнь, а на её место ничего не приходит. Я лежу и не плачу, смотрю, как за ним закрывается дверь, слышу шаги, писк кодового замка, потом ничего не слышу.
А в этот раз было совсем плохо, потому что он уезжал, а у меня была встреча, лишняя бессмысленная встреча, полуделовая, полудружеская, с человеком, которого я едва различала при свечах. Официант, впрочем, был такой высокий, что я слегка оживилась и засмотрелась, и даже промедлила секунду, прежде чем сказать «зелёный, просто зелёный, без добавок». Но потом я всё теряла и теряла силы, сползала по столу куда-то вбок, трогала чайное ситечко на подставке, укачивала его, как колыбель, в которой бедовал остаток моей жизни. Но жизнь утекала сквозь мелкие дырочки, а я прислушивалась, хотя отсюда, из другой части города, нельзя было уловить ни шаги, ни писк кодового замка.
А потом он позвонил, сказал, что выезжает на вокзал, и ничего, что ты не успела меня проводить, это всё ненадолго, рабочий момент. Я прижимала телефон к щеке и радовалась, что жизнь почти совсем вытекла и мне нечем заплакать здесь, в этом глупом месте при свечах. А тот человек, с которым мы ужинали, видимо, сошёл с ума или вдруг что-то для себя решил, потому что протянул руку и погладил меня по щеке, по шее, немного по груди, и снова по шее, и снова по щеке. И я, не переставая скулить и жаловаться в трубку, подалась навстречу этой человеческой руке и слегка прижалась – потому что очень горевала.
Потом, конечно, ушла.
А чуть позже он сел в поезд и позвонил, и ещё раз, когда поехал. И тут же стало немного легче, потому что, дорогая луна, у моего сердца есть и другое свойство: едва только поезд отрывается от перрона, меня отпускает тоска, и жизнь снова начинает возвращаться, медленно-медленно. И к следующему утру я уже снова почти полна и говорю в телефон чуть недовольно: «доехал? прекрасно, возвращайся скорей».
Мне, дорогая луна, ничуть не странно и не стыдно, что сердце моё таково, я думаю, это называется двойственность, и кому, как ни тебе, знать всё об истощении и полноте, которая не толщина, а наполненность.

2.
Боюсь, моё второе письмо понравится тебе гораздо меньше, дорогая луна. Весь день думала и решила признаться: вчера я тебя обманула насчёт встречи в ресторане. Точнее, наврала, – можно ли обмануть луну? - разве лишь попытаться, надеясь, что твои узкие тёмные глаза не заглядывают в залы без окон. Но тот высокий официант всё видел, поэтому я скажу: на самом деле немножко заплакала. Я запомнила одну или две слезы, потому что они скатились как раз на ту человеческую руку, ну, я писала – ту, которая тянулась ко мне, когда я говорила по телефону. И знаешь ли, что я сделала? Губами их стёрла, не переставая скулить и жаловаться. И официант теперь готов подтвердить, что мы любовники – а как же иначе.
Потом, конечно, ушла.
Очень давно со мной было, в другой жизни, с другим мужчиной, который тоже уезжал, а я горевала так сильно, что пошла к его другу - куда же мне было ещё пойти? С тех пор я всегда стараюсь ни к кому не приближаться в эти часы. Как хорошо, что у моего сердца есть второе свойство и вся моя тоска – до поезда, а продлись она дольше - неизвестно, что сталось бы с верностью и всеми такими вещами.
Есть у моего сердца и третье свойство: когда мужчина, наконец, уехал, я перестаю о нём думать - вообще почти забываю и с трудом могу его вспомнить, когда возвращается. Не знаю, хорошо ли это, но зато знаю точно, откуда взялось: однажды мужчина - не этот и не тот, а ещё один… дорогая луна, можно, я просто буду говорить «он», потому что какая разница, когда я горюю, - о ком? Коротко говоря, уехал, и я ждала его пять лет, а он так и не вернулся. Я потом посчитала, мы были вместе пятьдесят два дня, а ждала я полторы тысячи, не меньше. И когда сосчитала, решила, что больше никогда ни одного дня не потрачу на ожидание. Поэтому после того, как поезд отрывается от перрона, я не просто перестаю тосковать, а совсем остаюсь одна – не временно, а навсегда, на всю следующую долгую жизнь. И сразу, буквально с утра, начинаю день одиночкой, с ровным сердцем, которое никого не хочет и ничего не боится – чего уж теперь-то бояться.
И первое свойство, наверное, тоже отсюда: каждый раз я переживаю не отъезд, а смерть любви, а это не шутки, это гораздо больше, чем просто мужчина уехал. Она умирает, а я не знаю, что будет дальше, родится ли она вновь, когда он вернётся.
Это очень, очень серьёзно, дорогая луна, но никому невозможно объяснить, кроме тебя, знающей всё о смерти и возрождении.

3.
А третье моё письмо, дорогая луна, тебе не понравится совсем. Поэтому оно будет последним, тем более, дни твоей полноты на исходе, а кому охота переписываться с ущербной луной (это я тебя так уколола – за все глупости, что ты мне отвечала и ещё ответишь сегодня, если не обидишься окончательно).
Есть у моего сердца четвёртое свойство: иногда происходит затмение, когда душа перестаёт чувствовать своё тело. Не видит и мечется без приюта. Ты, которая всё знаешь об отраженном свете, наверняка догадываешься, как с этим справиться. Со мной так случалось всего дважды в жизни, и тогда приходилось находить себя через других людей – мужчин конечно, это проще всего. Из их любви и страсти потихоньку сгущалось моё тело, и там, где жар, там и я. Поначалу чувствуешь себя немного суккубом, а потом ничего, привыкаешь. Возможно, есть и другие способы, – йога, наверное, помогает, - но этот быстрее всех.
И я прямо вижу, как тебе хочется поговорить о верности и всяких таких вещах, как твои круглые щёки распирают вопросы, в ответах на которые ты не нуждаешься. Потому что есть у моего сердца пятое свойство, которое присуще и тебе.
Всякий знает, что для каждого человека луна – одна, но не все помнят, что и у луны каждый человек – единственный. Только на него она смотрит и никогда не отворачивается, ему улыбается, ему отвечает на письма. Он один у неё зелёный цветочек в аське, и всякий раз, когда он глядит на неё, она отвечает ему взглядом. И тот, кто однажды это поймёт, никогда больше не заговорит с луной о верности.
Поэтому не вини меня, дорогая луна, – ни меня, ни его, ни всякого, кто стал по твоей милости рабом приливов и отливов; кто показывает новому месяцу деньги, а в полнолуние пляшет и плачет; кто сегодня ночью полюбит, а через две недели не вспомнит, кого; кто всегда возвращается, - каждые двадцать восемь дней, – и всегда уходит.
Кто бы говорил, дорогая луна, кому, как ни тебе, знать всё об изменчивости и постоянстве.
Картинка к случаю от Намо )
1.
Дорогая луна, я сегодня гуляла и была безупречно полна – не толста, а наполнена. Насколько был пуст мой август, настолько же полным кажется предстоящий сентябрь. Все, кого я люблю, – со мной, если не рядом, то близко, а мне это важно.
Есть у моего сердца свойство: когда мужчина уезжает из города, я горюю так, что оно почти останавливается, ну, или замедляется уж точно. Он собирается, а я лежу на кровати и смотрю, и сил моих нет ни говорить, ни прощаться, а только не плакать. В другие дни я не позволяю чувствам сбивать меня с толку - разве случайно, спросонок, пока ещё не совсем в себе, услышу или увижу что-нибудь, что пробьётся сквозь самообладание. А так я крепкая.
Но когда он уезжает, меня покидает почти вся жизнь, а на её место ничего не приходит. Я лежу и не плачу, смотрю, как за ним закрывается дверь, слышу шаги, писк кодового замка, потом ничего не слышу.
А в этот раз было совсем плохо, потому что он уезжал, а у меня была встреча, лишняя бессмысленная встреча, полуделовая, полудружеская, с человеком, которого я едва различала при свечах. Официант, впрочем, был такой высокий, что я слегка оживилась и засмотрелась, и даже промедлила секунду, прежде чем сказать «зелёный, просто зелёный, без добавок». Но потом я всё теряла и теряла силы, сползала по столу куда-то вбок, трогала чайное ситечко на подставке, укачивала его, как колыбель, в которой бедовал остаток моей жизни. Но жизнь утекала сквозь мелкие дырочки, а я прислушивалась, хотя отсюда, из другой части города, нельзя было уловить ни шаги, ни писк кодового замка.
А потом он позвонил, сказал, что выезжает на вокзал, и ничего, что ты не успела меня проводить, это всё ненадолго, рабочий момент. Я прижимала телефон к щеке и радовалась, что жизнь почти совсем вытекла и мне нечем заплакать здесь, в этом глупом месте при свечах. А тот человек, с которым мы ужинали, видимо, сошёл с ума или вдруг что-то для себя решил, потому что протянул руку и погладил меня по щеке, по шее, немного по груди, и снова по шее, и снова по щеке. И я, не переставая скулить и жаловаться в трубку, подалась навстречу этой человеческой руке и слегка прижалась – потому что очень горевала.
Потом, конечно, ушла.
А чуть позже он сел в поезд и позвонил, и ещё раз, когда поехал. И тут же стало немного легче, потому что, дорогая луна, у моего сердца есть и другое свойство: едва только поезд отрывается от перрона, меня отпускает тоска, и жизнь снова начинает возвращаться, медленно-медленно. И к следующему утру я уже снова почти полна и говорю в телефон чуть недовольно: «доехал? прекрасно, возвращайся скорей».
Мне, дорогая луна, ничуть не странно и не стыдно, что сердце моё таково, я думаю, это называется двойственность, и кому, как ни тебе, знать всё об истощении и полноте, которая не толщина, а наполненность.

2.
Боюсь, моё второе письмо понравится тебе гораздо меньше, дорогая луна. Весь день думала и решила признаться: вчера я тебя обманула насчёт встречи в ресторане. Точнее, наврала, – можно ли обмануть луну? - разве лишь попытаться, надеясь, что твои узкие тёмные глаза не заглядывают в залы без окон. Но тот высокий официант всё видел, поэтому я скажу: на самом деле немножко заплакала. Я запомнила одну или две слезы, потому что они скатились как раз на ту человеческую руку, ну, я писала – ту, которая тянулась ко мне, когда я говорила по телефону. И знаешь ли, что я сделала? Губами их стёрла, не переставая скулить и жаловаться. И официант теперь готов подтвердить, что мы любовники – а как же иначе.
Потом, конечно, ушла.
Очень давно со мной было, в другой жизни, с другим мужчиной, который тоже уезжал, а я горевала так сильно, что пошла к его другу - куда же мне было ещё пойти? С тех пор я всегда стараюсь ни к кому не приближаться в эти часы. Как хорошо, что у моего сердца есть второе свойство и вся моя тоска – до поезда, а продлись она дольше - неизвестно, что сталось бы с верностью и всеми такими вещами.
Есть у моего сердца и третье свойство: когда мужчина, наконец, уехал, я перестаю о нём думать - вообще почти забываю и с трудом могу его вспомнить, когда возвращается. Не знаю, хорошо ли это, но зато знаю точно, откуда взялось: однажды мужчина - не этот и не тот, а ещё один… дорогая луна, можно, я просто буду говорить «он», потому что какая разница, когда я горюю, - о ком? Коротко говоря, уехал, и я ждала его пять лет, а он так и не вернулся. Я потом посчитала, мы были вместе пятьдесят два дня, а ждала я полторы тысячи, не меньше. И когда сосчитала, решила, что больше никогда ни одного дня не потрачу на ожидание. Поэтому после того, как поезд отрывается от перрона, я не просто перестаю тосковать, а совсем остаюсь одна – не временно, а навсегда, на всю следующую долгую жизнь. И сразу, буквально с утра, начинаю день одиночкой, с ровным сердцем, которое никого не хочет и ничего не боится – чего уж теперь-то бояться.
И первое свойство, наверное, тоже отсюда: каждый раз я переживаю не отъезд, а смерть любви, а это не шутки, это гораздо больше, чем просто мужчина уехал. Она умирает, а я не знаю, что будет дальше, родится ли она вновь, когда он вернётся.
Это очень, очень серьёзно, дорогая луна, но никому невозможно объяснить, кроме тебя, знающей всё о смерти и возрождении.

3.
А третье моё письмо, дорогая луна, тебе не понравится совсем. Поэтому оно будет последним, тем более, дни твоей полноты на исходе, а кому охота переписываться с ущербной луной (это я тебя так уколола – за все глупости, что ты мне отвечала и ещё ответишь сегодня, если не обидишься окончательно).
Есть у моего сердца четвёртое свойство: иногда происходит затмение, когда душа перестаёт чувствовать своё тело. Не видит и мечется без приюта. Ты, которая всё знаешь об отраженном свете, наверняка догадываешься, как с этим справиться. Со мной так случалось всего дважды в жизни, и тогда приходилось находить себя через других людей – мужчин конечно, это проще всего. Из их любви и страсти потихоньку сгущалось моё тело, и там, где жар, там и я. Поначалу чувствуешь себя немного суккубом, а потом ничего, привыкаешь. Возможно, есть и другие способы, – йога, наверное, помогает, - но этот быстрее всех.
И я прямо вижу, как тебе хочется поговорить о верности и всяких таких вещах, как твои круглые щёки распирают вопросы, в ответах на которые ты не нуждаешься. Потому что есть у моего сердца пятое свойство, которое присуще и тебе.
Всякий знает, что для каждого человека луна – одна, но не все помнят, что и у луны каждый человек – единственный. Только на него она смотрит и никогда не отворачивается, ему улыбается, ему отвечает на письма. Он один у неё зелёный цветочек в аське, и всякий раз, когда он глядит на неё, она отвечает ему взглядом. И тот, кто однажды это поймёт, никогда больше не заговорит с луной о верности.
Поэтому не вини меня, дорогая луна, – ни меня, ни его, ни всякого, кто стал по твоей милости рабом приливов и отливов; кто показывает новому месяцу деньги, а в полнолуние пляшет и плачет; кто сегодня ночью полюбит, а через две недели не вспомнит, кого; кто всегда возвращается, - каждые двадцать восемь дней, – и всегда уходит.
Кто бы говорил, дорогая луна, кому, как ни тебе, знать всё об изменчивости и постоянстве.
Картинка к случаю от Намо )
Я сопротивлялась четыре года, но он всё-таки загнал меня в Крылатские холмы и сделал это со мной, прямо там, на самой высокой точке. Теперь думаю – чего брыкалась, дурочка. Это было прекрасно.

[livejournal.com profile] namo_photo
3 )
Без фотошопа.
Я сопротивлялась четыре года, но он всё-таки загнал меня в Крылатские холмы и сделал это со мной, прямо там, на самой высокой точке. Теперь думаю – чего брыкалась, дурочка. Это было прекрасно.

[livejournal.com profile] namo_photo
3 )
Без фотошопа.

Profile

marta_ketro: (Default)
marta_ketro

April 2017

S M T W T F S
      1
2 3 45678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 12:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios